Щвейцар: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так завершила свою речь гремучая змея. Тут Хуан захотел выступить и попросил слова у Клеопатры. Разумеется, именно она вела собрание. Но крыса, воспользовавшись своей очередью, устремилась к середине подвала и захватила первенство.

Мое выступление или называйте его, как хотите, произнесла она, — не будет длинным. Я существо практичное, и мне не нравится терять время. Взгляните-ка, я не ношу украшений вроде несуразного хвоста, который выставляет напоказ белка; еще меньше мне нужен разноцветный хвост попугая или нелепые погремушки змеи, а заодно и ее хваленый адреналин. — Подчеркнув это слово, крыса позволила себе кривую усмешечку и, повысив голос, чтобы перекрыть выражение протеста со стороны упомянутых животных, продолжила: — У меня есть все необходимое: зубы, чтобы грызть! И этими зубами я готова по мере сил содействовать змее при условии, что она отделается от своих погремушек, которые выдадут нас с головой. Хватит уже ловушек и ядовитого сыра, который вот уже столько времени в буквальном смысле отравляет нам жизнь! Впредь условия будем диктовать мы, и они будут следующими: человек должен продолжать жить в городах, но в тех, которые мы ему укажем. Там он станет работать, производя всевозможный мусор и пищу, в которой мы нуждаемся. Мы будем грызть эту пищу и швырять ему объедки, чтобы он поддерживал свое существование. Мы поделим мир между собой. Недаром мы, крысы, — космополиты, как и швейцар, который живет где угодно — хоть в холоде, хоть в жарком климате. Спору нет, он один из наших самых верных союзников, идея пригласить его на наше собрание чрезвычайно удачна. Ему, змее и мне, думаю, по силам справиться с основной задачей. Хотя, что касается змеи, то мне не по душе ее предложение поселиться подальше от людей. Нет уж, мы обязаны их контролировать и жить за их счет, не переставая грызть. Наши зубы постоянно будут острыми благодаря ненависти, которая столь же ненасытна, как и наш аппетит.

Завершив выступление, крыса в качестве наглядного доказательства своих крысиных способностей несколько раз пощелкала зубами и яростно подпрыгнула перед собравшимися.

Хуан вновь поднял руку, желая сделать кое-какие замечания, не соглашаясь с мнением крысы. Однако Клеопатра предоставила слово черепахе.

Черепаха медленно выползла на середину в одной связке со своим товарищем, и от его имени и от всего семейства черепах, уставив водянистые и помаргивающие глаза в неопределенную точку, заявила:

— Жить ненавистью — все равно, что действовать на руку нашему врагу. Иметь врага — уже значит представлять собой только половину себя, другую половину всегда занимает враг. Когда живешь с желанием разрушать или в страхе быть разрушенным, то не живешь, а медленно умираешь. Сравните вечно настороженную физиономию сеньоры крысы с благородным спокойствием моих черт и сделайте вывод. Вспомните об опасностях, которые подстерегают ее, и о том, насколько коротка и рискованна ее жизнь в сравнении с покоем и длительностью нашей. Думаю, нет необходимости приводить какие-либо еще доказательства. Не сомневаюсь, что почти все вы, включая в первую очередь швейцара, сделаете выбор в пользу моей философии, которая сводится всего-навсего к поиску тишины, покоя и забвения. Хочется подчеркнуть, что я говорю не о прощении, а о забвении.

Простить — значит помнить и даже вроде как заключить с кем-то договор о том, что мы ненавидели или любили и были ранены. Давайте избегать подобных ловушек, которые люди же и хотят нам навязать, и поищем место, где в стороне от всех бед мы сможем стать самими собой. Отправимся туда, где бы мы могли жить нашей собственной жизнью, а не служить на том или ином основании бледной тенью человека. Единственный способ отмести доводы человека заключается в том, чтобы их игнорировать. Должны же существовать еще места, где можно жить, не обращая на них внимания. Мои вековые инстинкты подсказывают мне даже направление, в котором нам следует двигаться, — тут черепаха вытянула шею, по всей видимости, указывая на угол подвала. — Мы отправимся туда, где есть вода и суша. Понятно почему: мы, живые существа, являемся земноводными, хотя некоторые виды претерпели значительные изменения. Мы являемся земноводными не только физически, но и духовно. Никто не ограничивается одной стихией, а те, кто могут жить во всех стихиях, без сомнения самые счастливые. Возьмем, к примеру, хотя бы человека, — несомненно, атрофировавшееся существо. Живя все время на земле, разве он не пытается приблизиться к воде? Разве в силу определенной причины, которую он не может объяснить, но мы-то можем, не норовит ли он добраться до самой кромки моря? Понаблюдайте, как все люди останавливаются на линии, где начинается вода, и стоят там, как зачарованные. Куда они смотрят? Что ищут? Откуда у них эта необходимость двигаться из самого отдаленного уголка суши на встречу с водами? Им неведомо, что они ищут самих себя. Ищут свою вторую половину, которую то ли из-за трусости, то ли по недомыслию потеряли и которая принадлежала водам. В водах они надеются найти отражение своего подлинного облика. Облика, который тысячи лет назад был другим. В таком положении, — погруженными в себя на берегу моря, — мы можем их встретить повсюду. О чем они тоскуют? О том, кем они были раньше. Некоторые, иногда многие, не могут больше терпеть и ныряют, но их бедные и изувеченные органы не подчиняются их воле и погибают. Самые трусливые, — те, которые не отваживаются нырнуть, — называют их «самоубийцами». Не будем бояться их или ненавидеть. Забудем их. В действительности они, скорее, должны вызывать у нас жалость. Вероятно, остается им посочувствовать, но только издалека. Кроме того, стоит нам оказаться в водных просторах, они не смогут (а ведь наверняка захотят) нас уничтожить. По силам ли им, даже если бы они захотели, осушить море? В состоянии ли они обойтись без воды и суши? Разве вы не понимаете, что мы гораздо более приспособлены к обитанию в этом мире, чем человек? Доказательством тому служит пример моей семьи, моего славного рода, который имеет тысячелетний опыт выживания. Так что от нашего примера, а, следовательно, и от моего плана — уход, молчание, покой, забвение — нельзя отмахнуться.

— Вот именно! Именно! — воскликнула золотая рыбка, которой выпал черед выступать, и опять нырнула в аквариум, чтобы перевести дыхание. — Вот именно, — повторила она, вынырнув, — вода является важным элементом, — недаром же в природе все так устроено, что планета, на которой мы обитаем, представляет собой мир, образованный водой, — тут рыбка на секунду нырнула, — а не сушей, которая занимает ничтожное место в пространстве в сравнении с морями, озерами и реками. — Рыбка опять нырнула и вынырнула. — Так что я, кроме того, предлагаю, чтобы название планеты соответствовало основной материи, которая ее образует — воде. Воде! — она нырнула и вынырнула. — Никакой планеты Земля! Планета Вода — вот как отныне нам следует ее называть. И, конечно же, так испокон веков и называют ее в моей семье, которая, заметим в скобках, представляет собой самый многочисленный коллектив на земном шаре, — она вновь нырнула и вынырнула. — Мое положение рыбы, а следовательно, обширные познания…

— Полагаю, тебе более пристало называться не рыбой, а «рыбятиной», поскольку, хоть ты и не заглатывала крючок, все равно являешься «уловом», — перебила ее кошка Бренды Хилл, не дав времени Клеопатре призвать ее к молчанию.

— Если из-за того, что я, не успев и глазом моргнуть, оказалась пленницей, мне следует называться «рыбятиной», — парировала рыба, пуская пузыри, — ты, которая отродясь ничего другого, кроме неволи, не знала, должна бы называться не кошкой, а «кошатиной». — И, равнодушно взглянув на кошку, погрузилась в аквариум, но тут же появилась вновь и продолжила свое выступление. — Да, мое положение рыбы, а, следовательно, мой опыт одного из тех существ, которые господствуют в самом обширном обитаемом пространстве мира, позволяет мне сделать вывод, что вода, — а не вода и земля вместе, как предлагает черепаха, — является тем самым местом, где всем нам надлежит поселиться, поскольку если даже плавать в двух водах само по себе трудно, еще труднее обретаться в двух противоположных стихиях. К тому же то и дело ныряя и выпрыгивая на землю, мы никогда не обретем семейных и общественных корней; пребывая в воде, будем тосковать о земле, а, выбравшись на сушу, захотели бы вернуться в воду. Таким образом мы бы оказались во власти беспокойства и непостоянства, не говоря уже о том, что легко стали бы добычей многочисленных врагов. Вместе с тем, если большая часть земной поверхности занята водой, зачем настойчиво стремиться обитать в замкнутом и удушливом пространстве? — тут рыба, которая, и в самом деле, задыхалась, нырнула, передохнула и стала говорить дальше. — Я уверена, швейцар — один из моих сторонников. Когда меня выносят на прогулку или же он заходит к сеньору Локпесу, я наблюдаю за ним из моего аквариума. Швейцар не сводит взгляда со стеклянной двери или окон в поисках морских просторов. Даже небо, к которому он так часто обращает взор и пристально всматривается, разве своим цветом и ширью не напоминает отражение и зеркало моря? — снова последовало погружение рыбы на длительное время, а затем она вынырнула со следующим тезисом. — Наш швейцар — бедная рыбешка, которая, как и я, здесь задыхается. Взгляните на него, как он мечется за стеклами lobby, запертый в своем аквариуме в поисках выхода в открытые воды. — Рыба покружила по мелкому аквариуму. — В действительности, швейцар и я — почти одно и то же лицо, или, лучше сказать, одна и та же рыба. И тот, и другой отчаянно полощется в своем садке, то и дело озираясь и выжидая. Каждый дюйм большой стеклянной двери вестибюля также изучен глазами швейцара, как моими — каждый миллиметр аквариума. Мы не перестаем глядеть через стекла, ожидая, что в один прекрасный день нечто — настоящая вода! Великое наводнение! Потоп, наконец! — доберется до нас и принесет освобождение, — тут рыбка, которая до сих пор выступала, нырнула, и речь продолжила уже другая золотая рыбка. — Не буду отрицать того, что и я, и швейцар испытывали приступы депрессии, — почитай каждый день накатывает. Сколько раз я подумывала, сидя в своем безнадежном заключении, а не выпрыгнуть ли мне в отверстие раковины для мытья посуды или в унитаз и выбраться по трубам в открытое море. Безумие? Может быть. Но швейцару-то известно, сколько усилий я приложила, чтобы от этого удержаться, точно так же, как мне известно, сколько раз ему приходилось брать себя в руки, чтобы не кинуться в туннель сабвэя или в какой-нибудь другой тупик. Когда я вижу, как он мечется за стеклами, как и я, в поисках кислорода, который эти пространства нам не дают, а крадут, его поведение до некоторой степени служит мне утешением: «Я не одна, я не одна, — говорю я себе, — он со мной, потому что страдает от того же, что и я. Когда-нибудь мы поговорим и вместе найдем выход…». И вот видите, — продолжила первая рыбка в то время как ее товарка опустилась на дно аквариума, чтобы прийти в себя. — Вот видите, мы, наконец, вместе; он держит меня на руках, которые вскоре станут плавниками, и все мы собрались здесь, чтобы найти решение, спасение, которое может быть только морским.

Речь рыбы завершилась единодушным протестом, поскольку в действительности только вторая рыбка согласилась отправиться жить на дно моря. Даже домашний голубь, не обладавший правом голоса на собрании, потому что его представлял голубь вяхирь (точно так же как ящериц представляла змея), летая над головами собравшихся, заявил, что если выбор места, где следует поселиться, определяется физическими размерами, то логичнее всего принять предложение птиц. «Разве, — вопрошал голубь, не переставая летать, — существует более обширное пространство, чем воздушное, которое бесконечно?»

Однако, поймав на себе царственный взгляд Клеопатры, голубь вернулся на место (на голову медведя), и собрание продолжалось. Слово взял старый пес сеньора Роя Фридмана.

Пес лег у ног швейцара и, обведя взглядом собравшихся, начал свою речь:

— С немалым прискорбием я терпеливо выслушал различные предложения, высказанные на нашем собрании. Пока выводы, на мой взгляд, схожи друг с другом. Все выступившие желают отдалиться от человека или по крайней мере жить независимо от него и даже по возможности держать его у себя в услужении. И почти все говорили о насилии, которое над ними учинили, и о несчастьях, пережитых по вине человека. Думаю, было бы вполне уместно, если бы члены моей семьи, которые здесь присутствуют, изложили бы и свои проблемы. Я, как видите, старик с беспрерывно барахлящим желудком, зубами, пораженными кариесом и пожелтевшими из-за карамели, которой меня постоянно пичкает сеньор Рой Фридман, хотя у меня по крайней мере сохранилось, пусть и в плачевном состоянии несколько зубов. Что же касается положения моих сестер, например тех, которые проживают в квартире Джозефа Роузмана, оно куда печальнее, поскольку все их зубы срезаны и заменены постоянными протезами, и из-за искусственных приспособлений, которые едва позволяют им сомкнуть губы, мои сестры даже не могут принять серьезного выражения перед лицом своего несчастья, а, как раз наоборот, вынуждены без конца улыбаться…

— У меня тоже постоянный протез, — перебил медведь, — и, хотя это величайшее мучение, я не улыбаюсь.

— Потому что у вас огромный рот, в котором уместится все что хочешь, — возразил пес. — Кроме того, я сейчас говорю о наших трудностях, а не о ваших, которые вы изложите в свое время. Как я уже сказал, все мы пережили какое-нибудь несчастье, навязанное нам когда блажью, когда бессердечием человека. Не могу, например, не упомянуть печальный случай пяти наших собачек чихуахуа, вынужденных постоянно пританцовывать, по милости сына управляющего. В целом, несть числа страданиям, на которые обрекает нас человек. Но станем ли мы из-за этого отрекаться от привязанности, которую он нам выказывает? Я, разумеется, знаю, что наш случай особый, поскольку речь идет о сверхумных и сверхспособных созданиях, выказывающих свою привязанность чаще, чем к другим животным. Но, как бы то ни было, мы должны прийти к очевидному выводу: вдали от человека мы ничто. Покинуть его невозможно. Сделать так, чтобы он погиб, что само по себе нелепо, значило бы погибнуть и нам самим. Возможно, вы не в курсе, что вполне объяснимо, если оставить в стороне сеньору крысу или сеньора кролика, которые, устроив себе жилье среди газет Оскаров Таймсов, могли уже стать просвещенными существами, возможно, вам неизвестно, продолжаю, что творится с некоторыми семействами, которые в предыдущих поколениях жили совершенно отдельно от человека. Так вот, хотя вам и покажется невероятным, теперь они пытаются держаться поближе к людям. Не знаю, заметили ли вы, что дрозд, который издавна считался обитателем леса, решил перебраться в город. Происходят, на первый взгляд, совсем уж неслыханные вещи: даже кит, который, сторонясь человека, обретается среди льдов, в последнее время подплывает к морякам и на языке, который им представляется стоном, пытается выразить радость своим жестоким преследователям. Что, мы сильнее кита или быстрее дрозда, раз так много воображаем о себе и так задаемся, если думаем, что могли бы жить вдали от человеческих существ? Вместо отделения я предлагаю кое-что прямо противоположное. Предлагаю сближение и тем самым соглашение, которое, как и всякое другое, должно быть дружественным. Человек не хуже и не лучше нас, однако он может быть хуже, потому что он могущественнее, и может быть лучше, потому что он умнее. Понимание, послушание, привязанность — не будем забывать о том, что он сильнее нас и что от нашего поведения зависит наше собственное выживание…

Нам точно неизвестно, собирался ли пес завершить на этом свое выступление, но из-за протестов рыбы, крысы, медведя, черепахи, змеи и в первую очередь яростного мяуканья кошки Бренды Хилл выступление осталось в том виде, в каком мы его воспроизводим. Хотя надо заметить, что чихуахуа, пританцовывая, поддержали собаку сеньора Локпеса. Нужно отметить, однако, что Клеопатра не встала на их сторону и, вероятно, чтобы утихомирить кошку, желавшую во что бы то ни стало поцарапать собаку, предоставила ей слово.

— Сеньор пес, — проворчала кошка, — воображает, что он больно умный, а мы для него, конечно, толпа бесноватых. Тем не менее столь культурное существо, как собака, похоже, не читало книгу, которую во все времена его хозяин чаще всего брал в руки. Я имею в виду Библию. Так вот, в Апокалипсисе мы можем прочесть следующее, я цитирую: «А вне — псы и убийцы». Это значит: а вне — псы и люди, потому что, насколько мне известно, термин «убийцы» относится только к людям. Таким образом, если мы будем руководствоваться Библией, которую можно считать «каноническим» произведением, предположительно написанным высшим человеком, который стал называться Богом, мы получим, что этот самый сверхчеловек, или Бог, возможно, именно потому, что является таковым, пришел к заключению, что людей и собак следует отселить, выставить их за пределы мира. Так что, следуя принципам, которые проповедует сама Библия, мы должны немедленно изгнать с нашего собрания как человека, так и собаку.

Закончив говорить, кошка с такой яростью бросилась на пса сеньора Фридмана, что только усилиями медведя, обезьяны и самой Клеопатры, удалось избежать катастрофы. Видя, что к собаке ей практически не подступиться, кошка прыгнула на грудь швейцару и, пользуясь тем, что он не мог защищаться (держал аквариум), разодрала ему униформу и отчасти поцарапала лицо. Только благодаря цепким лапам попугаев Джона Локпеса и ловким прыжкам обезьяны удалось утихомирить агрессию животного.

Зажатая в клещи попугаями и обезьяной, под суровым взглядом Клеопатры, кошка постепенно присмирела, хотя и не могла не мяукнуть от злости, когда пес на правах оскорбленной стороны попросил слова и добавил следующее:

— Сказанное здесь сеньорой кошкой не более чем очередное из многих ее измышлений. Как человек может пойти против себя самого и изгнать себя же вдобавок со своим лучшим другом? Если Библия и отделяет собак и людей, то вовсе не в силу извращенных и дискриминационных идей, а из-за принадлежности к элите. То, что Бог и собака одним миром мазаны, совершенно очевидно. Сам Бог, сотворивший, естественно, и английский язык и все остальное, оставил божественное указание, что его собственное имя на английском, прочитанное в обратном порядке, оказывается именем собаки. Так что если мы прочтем Бог (God) наоборот, получим собаку (dog), а если прочтем наоборот «собака», получим «Бог». Подобное открытие, по-видимому, указывает на то, что Бог и собака суть одно. В действительности, легко прийти к выводу, что собака и есть Бог, что он превратился в собаку, чтобы постоянно находиться с человеком и инкогнито, как можно меньше бросаясь в глаза, защищать его.

Чтобы разрядить обстановку, не дав животным накинуться на собаку, Клеопатра предоставила слово белке.

Белка, хоть и говорила на человеческом языке, тараторила с такой скоростью, что только благодаря записям, сделанным впоследствии Хуаном, мы смогли точно установить, о чем она говорила. Прежде всего она упрекнула собаку в покорности и сказала, что если у кита или дрозда имелись причины приближаться к человеку, следовало уточнить эти причины. Поскольку они могли приблизиться к человеку в знак признания его превосходства, точно так же могло случиться и наоборот, то есть они могли почувствовать в людях самоубийственную слабость, и тогда животные в силу неистребимого жизнелюбия решили помочь делу. В частности, в случае с китом слишком дерзко утверждать, — заявила белка, — что он слабее человека, ведь даже она, белка, несмотря на гораздо более скромные размеры по сравнению с китом считает себя в тысячу раз более ловкой, чем человек. — И в доказательство она начала с невероятной скоростью скакать по головам всех присутствующих. Наконец, она зацепилась хвостом за электрический провод, протянутый через все помещение, и, чтобы продемонстрировать свою ловкость, так, в подвешенном состоянии, и продолжила свою речь. — Все животные должны проявлять независимость по отношению к человеку, даже если удастся избежать необходимости объявлять ему открытую войну, которая не только дорогостоящее, но и опаснейшее дело, — не переставая раскачиваться на хвосте и оглядывая своими огромными выпуклыми глазами всех собравшихся, которые слушали ее, вытянув шеи, она заявила: — Я бы предложила поддерживать с человеком дипломатические отношения при условии, что они не затронут нашей свободы. — И тут, возможно, чтобы продемонстрировать, что именно она понимала под свободой, белка отцепилась от провода и пролетела по воздуху. Затем опустилась на трубу отопления в противоположном конце подвала. Туда же, чтобы послушать белку, переместились все присутствующие, но так как труба раскалилась чуть ли не докрасна, белка, испустив вопль, подпрыгнула и опустилась на старый, брошенный без дела мотор. Туда же в очередной раз переместились и слушатели, обступив белку, которая продолжала говорить. Безоговорочное послушание собаки отвратительно, столь же отвратительна и гордыня кошки, как и ее абсолютная нетерпимость к человеку. Нетерпимость скорее на словах, чем на практике, — изрекла она, строго глядя на кошку, — потому что в конечном итоге, хотя и говорят, что кошка закрывает глаза, чтобы не видеть руку дающего, на самом деле она приемлет пищу от человека и живет с ним под одной крышей. Вдобавок животное, которое более всего походит на кошку, — это собака. Взять хотя бы кошку Бренды Хилл, от ее покорности хозяйке меня просто воротит. Посмотрите-ка на нее, — тут белка, встав на задние лапки, обвела взглядом всех присутствующих и указала на кошку, — она вся в ленточках и бантиках, которые собственноручно нацепила на нее сеньора Хилл. Почему же она, якобы питая отвращение к человеку, позволяет вертеть собой и так и эдак и себя унижать? У нее, поди, даже зад надушен. Скажите на милость, когда это вы видели белку в разноцветных ленточках и бусах на шее? Подобное можно увидеть только у кошек и собак. А в отношении того, что тут наговорили кошка и собака о причастности Бога ко всему, что мы обсуждаем, то их утверждения мне представляются совершенно необоснованными, ни к селу, ни к городу. Во-первых, мы занимаемся не теологией, а решаем, как нам практически устроить материальную жизнь; во-вторых, Библия, которую я тоже читала урывками, конечно же, является делом рук человека, а, следовательно, нам незачем основывать на ней наши убеждения и нормы; в-третьих, хотя Бог в английском языке означает «собака» наоборот, писавшие Библию говорили вовсе не на английском языке, как не говорил на нем и Бог указанной книги. Я, поддерживаю нашего швейцара (я вот уже несколько месяцев наблюдаю за ним с деревьев) и выступаю, как и он, за то, чтобы мы сохраняли нашу свободу и определенные дружеские отношения с людьми. Незачем подчиняться им, как призывает собака, но незачем и яростно расцарапывать лицо, как сделала кошка, — такая же истеричка, что и ее хозяйка. Полагаю, мы можем спокойно наблюдать за человеком с вершин деревьев, грызя себе семечки. Конечно, кое-кто из моих дальних родственников не обладает такой способностью, как у нас, белок, взбираться на большую высоту и смотреть на все сверху вниз. Я имею в виду, разумеется, бедную крысу, которая вынуждена довольствоваться тем, что бросает ей человек…

Стоило белке произнести последние слова, как крыса издала визг протеста и, не спрашивая разрешения у Клеопатры, крикнула, кто, мол, такое сказал, что она, крыса, не может забираться так высоко, как только душа пожелает. Встав на задние лапки и повернув морду к белке, она грубо изрекла:

— Ты сама-то кто, как не крыса с несуразным хвостом да вдобавок еще и пучеглазая. Посмотреть — так крыса-крысой, только вообразившая себя обезьяной, вот и скачешь с ветки на ветку…

Последнее заявление вновь задело обезьяну, которая то ли в шутку, то ли всерьез, приняла боевую стойку перед крысой. Но в тот момент, когда она собралась нанести ответный удар, шестое чувство; а именно нюх, подсказало ей, что к месту собрания приближается кто-то чужой, о чем она немедленно и сообщила.

— Это мужчина и женщина, они на расстоянии всего лишь тридцати пяти метров, — с абсолютной уверенностью сообщила змея, и Клеопатра, принявшая во внимание сообщение змеи, тут же распустила собрание, перенеся его на следующий день на шесть часов вечера, когда у швейцара выдается свободное время.

Египетская собака попросила всех спокойно удалиться через дверь, выходящую во внутренний двор. Однако известие о том, что два человека уже чуть ли не на пороге подвала, вызвало панику среди зверей. Все боялись наказания, а некоторые, вроде змеи и крысы, — истребления. Так что, несмотря на указания Клеопатры, в подвале началось столпотворение. Даже медведь, едва ли способный протиснуться в дверь, ведущую в сад, оказался в первых рядах желающих скрыться. Он подумал, что приближающаяся женщина, — несомненно Касандра Левинсон, которая накажет его всеми известными способами. Обезьяна, тайком поселившаяся на пустом чердаке пентхауса семейства Уарремов, визжала от страха, вообразив, что теперь она уж точно потеряет жилье и будет отправлена в зоопарк. Все пять собачек чихуахуа стонали, прилаживая радиоприемники, в то время как попугаи метались над головами зверей, подняв гам, действительно достойный сожаления. Что и говорить о черепахах: когда управляющий в компании с Брендой Хилл ворвался в подвал, они не продвинулись и на пару метров… Увидев Бренду Хилл, кошка, опасаясь за свою жизнь, испустила душераздирающий вопль, и, сделала невероятное, забившись в ноги швейцару, который, не зная, что делать, продолжал стоять с аквариумом.

Таким образом, Хуан неожиданно оказался с кошкой Бренды Хилл в ногах и аквариумом с двумя золотыми рыбками сеньора Локпеса в руках. К тому же обе черепахи в отчаянии кружили вокруг него, остальные звери спасались как могли.

— Что такое вы сотворили с моей бедной киской! — завопила Бренда Хилл, обращаясь к швейцару.