Добрые русские люди. От Ивана III до Константина Крылова. Исторические портреты деятелей русской истории и культуры: читать начало книги онлайн

Чтобы оклеветать по этому эпизоду Дежнёва, даже В. Бахмутов пользуется намеками, зато А. Иванов и Ю. Зайцева, не обинýясь, заявляют, что «в долгой дороге Дежнёв срезал печати на тюках с пушниной и подменил меха: себе взял хорошие казённые шкурки, а в тюки пихнул „свои худые соболи и недособоли драные и без хвостов“. Чтобы уловка не раскрылась, Дежнёв подмочил грузы» (Дебри, 2017: с. 130).

Перед нами вновь прямая ложь. Подобных обвинений ни один из ревизоров в отношении Дежнёва не выдвигал, что А. Иванов и Ю. Зайцева, уже облыжно обвинив Дежнёва, объясняют тем, что тот дал контролёрам «на лапу» (правда, непонятно тогда, зачем они вообще сообщали в Москву о порухах в дежнёвском хозяйстве — авторы абсурдно противоречат сами себе).

Как на самом деле относился Дежнёв к делу сохранения государевой соболиной казны в долгом дождливом путешествии, свидетельствует его отписка, отправленная в 1671 году из Енисейска: «Судом божьим ветры стали противные. И мы вниз реки тянулись бечевою и дале Енисейского острогу не могли поспеть. А хлеб, государь, в Енисейском стал дорог — пуд муки купят з гривною по десяти. А паруса я изпорол в малые лоскутья на волоку для соболиные кровли и тот я парус отдал в отдачу на волоку весь сполна» (Белов, М. И., 1952: Док. № 55). Чтобы государственных соболей не залило, С. Дежнёв велел соорудить из паруса тент над мешками с соболем. И его приказ спороть печати с мешков и достать соболей, чтобы просушить их, вызван был не казнокрадством, а как раз инициативностью в деле сохранения казны.

Особенно характерно, что для оформления своей клеветы А. Иванов и Ю. Зайцева дают мнимую цитату о провинности Дежнёва, подменившего доброго соболя на «худых соболей и недособолей». Но эта цитата никакого отношения к Дежнёву и его поездке в Москву в 1671 году не имеет. На самом деле она — из грамоты царя Михаила Фёдоровича Ленским воеводам Пушкину и Супоневу об освобождении из-под стражи товарища воеводы Матвея Глебова и дьяка Ефима Филатова, оклеветанных и заключённых под стражу воеводой Петром Головиным. Пассаж представляет собой цитату из клеветнических обвинений Головина в адрес этих лиц: «Да Матвей же де Глебов и дьяк Ефим Филатов приказывали служилым многим людем, а велели им по всем ясачным зимовьям иноземцов научать Тунгусов и Якутов, чтоб они промышленых людей грабили и побивали, и наш бы ясак они служилые люди сбирали и добрые соболи имали себе, а в то место в ясак клали свои худые соболи и недособоли драные и без хвостов, и иноземцом де Тунгусом велели отойти на иные реки, чтоб де вперед нашего ясаку имать было не с кого»[14].

Растянувшееся на много лет расследование показало, что Глебов и Филатов были Головиным оклеветаны. Точно так же оклеветан А. Ивановым и Ю. Зайцевой с помощью цитаты, выдернутой из головинских речей, сказанных на четверть века ранее, Семён Дежнёв.

При этом необходимо заметить, что все данные о последней поездке Дежнёва в Москву даются исследователями с опорой на статью Н. Н. Оглоблина «Семён Дежнёв (1638–1671 гг.). (Новые данные и пересмотр старых)» в «Журнале Министерства Народного Просвещения» («ЖМНП») (Оглоблин, Н. Н., 1890). Ни один из многочисленных авторов работ о Дежнёве, по всей видимости, со времен Оглоблина не открывал столбца 880, содержащего дело о поездке Дежнёва в Москву. Все сообщающие об этой поездке авторы занимаются исключительно пересказом статьи в «ЖМНП» и своими более-менее правдоподобными измышлениями на её основе.

В заключение напомню вывод самого Н. Н. Оглоблина, на работе которого базируют свои спекуляции прочие авторы: «Составленная Филатьевым „приёмная роспись“ свидетельствует, что вся посланная из Якутска соболиная казна целиком доставлена Дежнёвым в Москву. Следовательно, никаких злоупотреблений со стороны Дежнёва и его товарищей не было, и их объяснение причин вскрытия в дороге нескольких сум и мешков и порчи некоторой части мягкой рухляди — заслуживает полного доверия» (Оглоблин, Н. Н., 1890: 300). Никаких оснований для пересмотра этой оценки попросту не существует.

Для сравнения укажем, что в отписке тобольских воевод Хилкова и Яковлева о первой поездке Дежнёва и Ерастова в Москву было отмечено: «А не достало, государи, против якуцкие росписи по нашему ж, холопей ваших, досмотру 3‐х соболей» (Орлова, Н. С., 1951: 510–511). Таким образом, согласно Оглоблину, получается, что в 1671 году Дежнёв доставил казну в лучшем состоянии, чем сделал это с Ерастовым в 1665 году. Тогда пропали три соболя, тут же, несмотря на все приключения, — ни одного.

Удостоили плевка авторы «Дебрей» и последние минуты Дежнёва, заявив, что тот-де не вернулся из Москвы так как «подготовил себе тёплое местечко» (Дебри, 2017: с. 130). Всё, что мы знаем о Дежнёве, — спокойствие, верность слову, дипломатичность, умение внушать к себе любовь, заставлявшее его вторую жену Кантеминку просить отправить её с мужем на далёкий полярный Оленёк (Белов, М. И., 1952: Док. № 51), — совершенно исключает предположение, что Семён Иванович мог просто взять и бросить в Якутске жену и сына.

А то, что при отправлении в Москву у Дежнёва в Якутске осталась жена, неопровержимо свидетельствует составленная 3 марта 1673 года «память» хлебного стола в денежный стол подьячему Михаилу Ушнитцкому о выдаче жёнам якутских служилых людей, в том числе жене атамана казачьего Семёна Дежнёва — Пелагее (скорее всего это одно лицо с Кантеминкой), денежного жалованья взамен хлебного (Орлова, Н. С., 1951: с. 537).

Для чего А. Иванову и Ю. Зайцевой понадобилось выдумать (или «скопипастить» у графомана) этот ушат помоев на Дежнёва — на первый взгляд, кажется непонятным. Почему этот дипломатичный и старательный служилый человек раз за разом удостаивается таких потоков ненависти и клеветы?

Можно, конечно, сослаться на то, что авторы стремились «оживить» историю, придать ей интересный для нашего воспитанного на желтой прессе читателя привкус сенсационности, который никогда не лишен гнильцы. А поскольку в подлинных документах о Дежнёве никакой гнильцы обнаружить не удалось, то и пришлось «скопипастить» фантазии графомана В. Бахмутова, украсив их отсебятиной из нелицеприятных эпитетов.

Однако истинная биография Семёна Дежнёва дает нам немало подлинных «желтых» сюжетов, начиная от борьбы с Михаилом Стадухиным или спора с Юрием Сильвестровым о приоритете в открытии моржовой корги и заканчивая попыткой защитить Курбата Иванова. Но ими авторы почему-то не воспользовались. Да и ни о ком другом из русских покорителей Сибири А. Иванов и Ю. Зайцева не пишут с такой нарочитой презрительной интонацией. Так что придется искать более основательные объяснения подобной злонамеренности.

Первое лежит на поверхности. Семёну Дежнёву принадлежит, несомненно, одно из великих географических открытий в истории и, конечно, отнять его у русского человека (как делают многие) или хотя бы запачкать его имя для определённой категории авторов — своего рода «дело чести».

Второе объяснение более глубокое. Оно связано с тем, что история Семёна Дежнёва — это классическая русская история успеха. Он честно служил, совершил большие дела, удостоился от Государя приличных наград и пожалований, совершил жизнь и службу беспорочно. Дежнёв выламывается из любимой многими, в том числе и А. Ивановым, парадигмы «яркий русский человек против несправедливого к нему государства» и практически разрушает её.

Дежнёв так сильно ломает канон о «вечном русском недотепе-неудачнике» и подлом и жестоком российском государстве, что для защиты этого канона приходится прибегать к прямо-таки экстренным мерам — клевете, манипуляциям, измышлению событий и подлогу цитат. Характерно то, что ни к кому больше из своих героев А. Иванов такого цинизма и хамства не проявляет, очевидно, потому, что они соответствуют его образу отвергнутых властью неудачников.

И лишь Семён Дежнёв стоит над своей эпохой настоящим вызовом, свидетельством возможности жизненного успеха. Этим он и вызывает у конструкторов «гена русской неудачи» ненависть, пожалуй, ещё больше, нежели своими открытиями.

1) Белов, М. И. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах. Сборник документов о великих русских географических открытиях на северо-востоке Азии в XVII веке. — М.-Л.: Издательство Главсевморпути, 1952;

2) Белов, М. И. Русские арктические экспедиции XVIIXX вв. Вопросы истории изучения и освоения Арктики. — Л.: Гидрометеорологическое издательство, 1964;

3) Белов, М. И. Подвиг Семёна Дежнёв. — М.: Мысль, 1973;

4) Кречмар, М. А. Сибирская книга: История покорения земель и народов сибирских. — М.: Издательский дом «Бухгалтерия и банки», 2014;

5) Никитин, Н. И. Землепроходец Семён Дежнёв и его время. — М.: РОССПЭН, 1999;

6) Оглоблин, Н. Н. Семен Дежнёв (1638–1671 гг.). (Новые данные и пересмотр старых) // Журнал министерства народного просвещения. — 1890. — Ч. CCLXXII. — Д екабрь;

7) Орлова, Н. С. 1951. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии. — М.: Государственное издательство географической литературы, 1951;

8) Самойлов, В. А. Семен Дежнёв и его время. — М.: Издательство Главсевморпути, 1945.

Фёдор Ушаков

Непобедимое оружие милосердия

«В память вечную будет праведник». Но «вечная» не означает, увы, всевременную. Адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков (1745–1817) был практически предан забвению ещё прежде конца своей земной жизни. Его фигуре, в отличие от фигуры его преемника и подчас неприятеля Д. Н. Сенявина, так и не нашлось места на памятнике «Тысячелетие России». Лишь в 1892 году царь Александр III, руководствуясь принципом «Россия для русских и по-русски», из представленного ему списка возможных названий для броненосцев: «Адмирал Лефорт», «Адмирал Кроун» и т. д., решительно выбрал фамилии того же Сенявина и Ушакова.

Только в годы Великой Отечественной войны, полтора столетия спустя, к подвигам Ушакова на Чёрном и Средиземном море пришло всеобщее признание. Состоялась своеобразная военно-политическая канонизация адмирала: в его честь были учреждены орден и медаль, называли улицы и корабли, снят был великолепный двухчастный фильм «Адмирал Ушаков» и «Корабли штурмуют бастионы» (удивительный для безбожной эпохи случай: в нём положительно показано Православие — священники, иконы, молитвы, молебны при спуске кораблей на воду), вышло в свет трехтомное собрание документов и блистательный очерк об адмирале академика Е. В. Тарле.

Трудно не уловить в этом внимании к личности победителя турецкого флота и освободителя ионических греков отголоски так и не реализованного вектора сталинской политики: занятие черноморских проливов и включение Греции в сферу влияния СССР. А послевоенная борьба за русские приоритеты возносит Ушакова ещё на новую высоту — он уже не просто «русский Нельсон», он теперь больше англичанина, пионер в деле «слома шаблонов линейной тактики», опередивший английского адмирала в своём вкладе в искусство морского боя.

[14] Дополнения к актам историческим, собранные и изданные археографической комиссией. — СПб, 1846. — Т. 2. — С. 275–276.