– А. – Я отчего-то расстроился.
Она отстегнула ремень, вышла из машины.
– Они устраивают мне перекрестный допрос каждый раз, как я куда-то хожу.
– Почему?
– Потому что… беспокоятся за меня. Заботятся обо мне. Я их не виню.
– Разумеется, – сказал я. – И что ты им говоришь?
– Я не хожу в те места, о которых не могу им рассказать.
– Так, конечно, проще.
– А если приходится, опускаю подробности и говорю, что гуляла с Ребеккой или что-нибудь невинное.
– И какое же у тебя алиби сегодня?
– Сидела с ребенком.
– Очень смешно.
– Сегодня я была на собрании совета учеников, а оттуда поехала к Оливеру играть на рояле Леона.
– Гениально.
– Им незачем знать, что я была на свидании.
Я слишком сильно сжимал руль.
– Понимаю.
– Ари. – Голос ее зазвучал тише.
– Что?
– Все было просто замечательно. – Правой рукой она схватилась за шею, в глазах мелькали далекие, льдисто-серые искорки. – Но давай мы… давай мы кое-что проясним.
– Проясним? – Я рассеянно улыбнулся, взглянул на себя в зеркало заднего вида: бледный испуганный незнакомец мрачно моргает.
– Ты мне нравишься, Гамлет. Правда. Но сейчас на меня столько всего навалилось…
– В каком смысле? – перебил я и выругал себя за то, что в голосе моем сквозила боль.
Она наклонилась над пассажирским сиденьем. Я силился сосредоточиться на какой-то одной ее черточке, видеть все ее лицо вдруг оказалось невыносимо. Я рассматривал ее лоб, ее чистую кожу – не считая легкого раздражения под правым виском, – ее тонкие, еле различимые жилки.
– Давай обсудим условия.
– Окей, – согласился я, – давай.
– Мы пока никому ничего не скажем, – продолжала она, не глядя на меня. – Потому что мне нужно время.
– Договорились. Я никому ничего не скажу. (Долгая натянутая пауза.) А зачем тебе нужно время?
– Чтобы прийти в себя, – к моему удивлению, тут же ответила она.
Я удержался от дальнейших расспросов. Я отчаянно жаждал ее, у меня, как и предупреждал Эван, было такое чувство, будто в грудь мне воткнули кол. Сидя в машине – глаза красные, на газоне включаются спринклеры, пальмы колышутся на ветру, страсть к Софии стремится к горячке, – я готов был к ожиданию, к тому, что меня используют, ради нынешнего счастья готов был к будущей боли.