Нам нужно поговорить о Кевине: читать начало книги онлайн

Однако я проводила целые недели, создавая самодельные, персонализированные игрушки, которые гипотетически должны были что-то значить. Я также старалась сделать так, чтобы Кевин наблюдал, как я это делаю, и понимал, что это вещи, сделанные от души. Самой большой степенью любопытства, которое он проявил, был раздраженный вопрос: почему я просто не куплю книжку со сказками. Потом, когда я поместила свою нарисованную от руки детскую книжку в раскрашенную картонную обложку, проделала в ней отверстия дыроколом, переплела яркими нитками и принялась читать ее ему, он смотрел в окно отсутствующим взглядом. Признаю, что сюжет был избитым: история про мальчика, который потерял свою любимую собаку, Сниппи, очень этим огорчен и повсюду ее ищет, и конечно же, в конце концов Сниппи находится; возможно, я позаимствовала этот сюжет из «Лесси»[163]. Я никогда не претендовала на звание творчески одаренного писателя, а нарисованные мной акварели растекались; я заблуждалась, считая, что важна сама забота. Но сколько бы раз я ни упоминала темные волосы и глубокие карие глаза главного героя, мне так и не удалось заставить Кевина идентифицировать себя с этим мальчиком, тоскующим по своему потерявшемуся щенку. (Помнишь, ты хотел купить Кевину собаку? Я упросила тебя этого не делать. Я была рада, что ты ни разу не вынудил меня объяснить почему, ибо я никогда не объясняла это даже себе самой. Я просто знаю, что каждый раз, когда я представляла себе нашего веселого черного лабрадора или доверчивого ирландского сеттера, меня переполнял страх.) Лишь однажды Кевин проявил к книге интерес: я оставила его с ней, чтобы заняться ужином, и позже обнаружила, что он изрисовал каждую страницу фломастером – видимо, это было первое интерактивное издание. Позже он утопил сделанного мной из набитого ватой носка мишку с глазами-пуговицами в Медвежьем озере (весьма подходящее место!); несколько черно-белых кусочков пазла в виде зебры, который я выпилила из дерева, он засунул в водосток у гаража.

Я ухватилась за давнюю историю:

– Помнишь твой водяной пистолет?

Он пожал плечами.

– Помнишь, как мамс вышла из себя, наступила на него, и он сломался?

У меня появилась странная привычка говорить о себе в третьем лице: может, я уже начала диссоциировать себя с этой ролью, и «мамс» теперь была моим виртуальным альтер эго – изображением матери приятной полноты, с испачканными мукой руками, стоящей у пузатой горящей печки, которая разрешает споры между соседскими мальчишками при помощи увлекательных сказок и горячих печений с шоколадной крошкой. Тем временем Кевин совсем перестал меня так называть, низведя этот неологизм до довольно глупого имени, которым я называла сама себя. В машине я с беспокойством осознала, что он вообще перестал меня как-то называть. Это казалось невозможным: ведь дети обычно пользуются вашим именем, когда им что-то нужно – хотя бы внимание, – а Кевин с крайней неохотой просил меня о чем-то даже простым поворотом головы.

– Тебе ведь это не понравилось, верно?

– Мне было все равно, – ответил Кевин.

Мои руки сползли по рулевому колесу с десяти минут одиннадцатого к вялым семи двадцати. Память его не подвела. Поскольку, согласно твоему мнению, когда он испортил мои карты, он просто пытался помочь, ты купил ему новый водяной пистолет, который он бросил в кучу ненужных игрушек в коробке и больше к нему не притрагивался. Водяной пистолет уже выполнил свое предназначение. И по правде говоря, когда я закончила втаптывать его в пол, у меня появилось зловещее предчувствие, что, поскольку он в самом деле был к нему привязан, он был рад его исчезновению.

Когда я рассказала тебе про чайный сервиз, ты хотел было отмахнуться от этой истории, но я бросила на тебя предупреждающий взгляд: до этого мы с тобой уже говорили о том, что нам нужно выступать единым фронтом.

– Эй, Кев, – беспечным тоном сказал ты, – я знаю, что чайные чашки – это типа ерунда для девочек, но больше не разбивай их, ладно? Это было некруто. А теперь как насчет фрисби? У нас как раз есть время до ужина поработать над твоим близким броском.

– Конечно, пап!

Я помню, как озадаченно наблюдала за Кевином, который умчался в кладовку за фрисби. Руки сжаты в кулаки, локти мелькают – во всех отношениях он выглядел как обычный непослушный ребенок, который весело бежит играть во дворе со своим отцом. Только вот он был слишком уж похож на обычного ребенка – почти умышленно похож. Даже это «Конечно, пап!» звучало отрепетированно, как его прежние «на-на», но это невозможно было уловить наверняка. То же тошнотворное чувство я испытывала по выходным, когда Кевин говорил высоким голосом – да, именно высоким: «Наконец-то суббота, пап! Можем мы поехать посмотреть еще какое-нибудь поле боя?» Тебя это так очаровывало, что я не могла заставить себя намекнуть на возможность того, что он просто тебя дурачит. Точно так же я смотрела на вас из окна столовой и никак не могла поверить, что Кевин все еще не в состоянии как следует бросать фрисби. Он до сих пор бросал диск ребром, зацепив край средним пальцем, и тарелка падала в десяти ярдах от тебя. Ты был терпелив, но я беспокоилась, что именно твое терпение побуждало Кевина его испытывать.

Нет, я не помню всех инцидентов, произошедших в тот год, – помню только, что было несколько таких, от которых ты обобщенно отмахнулся, сказав: «Ева, каждый мальчик иногда дергает девочек за косички». Было много историй, о которых я тебе просто не рассказывала, потому что каждый раз, когда я сообщала о плохом поведении нашего сына, мне казалось, что я на него стучу. Заканчивалось все тем, что я думала плохо не о нем, а о себе. Будь я его сестрой, я могла бы это понять, но разве мать может быть ябедой? Очевидно, да.

Однако увиденное мной в марте – кажется, то был март, – даже не знаю, почему меня это настолько выбило из колеи, но умолчать о случившемся я не смогла. Я приехала забрать Кевина в обычное время, но почему-то никто не знал, где он. Выражение лица мисс Фэбрикант становилось все более озабоченным, хотя к тому времени, если бы Кевина похитили педофилы-убийцы, которые, как нас обычно заставляли думать, прятались за каждым кустом, я бы заподозрила, что она сама их наняла. Поскольку отсутствующий ребенок был нашим сыном, понадобилось некоторое время, прежде чем одна из нас сообразила проверить туалеты, которые он сам вряд ли бы выбрал в качестве убежища.

– Вот он! – возликовала воспитательница у двери в туалет для девочек. И тут же ахнула.

Сомневаюсь, что ты четко помнишь все эти старые истории, так что позволь мне освежить твою память. В садике была хрупкая темноволосая девочка по имени Виолетта, о которой я наверняка уже говорила тебе в тот год, потому что она меня очень тронула. Она была тихой и замкнутой, вечно пряталась в юбках мисс Фэбрикант, и мне кое-как удалось уговорить ее сказать мне свое имя. Она была очень хорошенькой, но для того, чтобы это разглядеть, нужно было смотреть на нее очень внимательно; большинство людей такого не делали, потому что их внимание в первую очередь привлекала экзема.

Экзема у нее была ужасная. Виолетта полностью покрылась огромными чешуйчатыми пятнами – красными, шелушащимися, иногда потрескавшимися в тех местах, где были корки. Эти пятна покрывали все ее руки и длинные тонкие ноги, но хуже всего они выглядели на лице. Морщинистая кожа была похожа на кожу рептилии. Я слышала, что такие проблемы часто связывают с эмоциональными расстройствами; может, я и сама была склонна к подобным странным предположениям, потому что я все время думала, не обращаются ли с Виолеттой плохо дома или может быть, ее родители проходят через трудный развод. Как бы то ни было, каждый раз, когда я на нее смотрела, во мне что-то екало, и я боролась с желанием обнять ее. Мне бы никогда не хотелось, чтобы у нашего сына были такие огромные воспаленные пятна на коже просто так, но это была именно такая рвущая душу болезнь, о которой я мечтала, сидя в приемной доктора Фульке: какое-то временное несчастье, которое постепенно пройдет, но пока что, когда я стану смотреть на своего сына, оно сможет всколыхнуть во мне тот самый бездонный колодец сочувствия, по которому пробегала рябь всякий раз, когда Виолетта – чужая дочь – робко шаркая ногами, попадала в поле моего зрения.

У меня всего один раз была экзема, с очагом на голени – ерунда, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что зудит она просто страшно. Я несколько раз слышала, как ее мать шепотом уговаривала девочку не чесаться, и предполагала, что тюбик мази, который Виолетта всегда носила с собой, стыдливо засунув в карман сарафана, был мазью от зуда; если это и правда лекарство, то бесполезное: я никогда не видела, чтобы состояние Виолетты как-то улучшалось – только наоборот. Но все эти противозудные средства эффективны лишь отчасти, а вот самоконтроль у нее был впечатляющий. Мучительно дразнящим движением она проводила ногтем по коже, но потом хватала непослушную руку другой рукой, словно надевая на нее поводок.

В общем, когда мисс Фэбрикант ахнула, я подошла к двери, у которой она стояла. Кевин стоял к нам спиной и что-то шептал. Когда я открыла дверь пошире, он замолчал и шагнул назад. Лицом к нам перед рядом раковин стояла Виолетта. Ее лицо было поднято вверх, и на нем красовалось выражение, которое я могу описать лишь как экстаз. Глаза были закрыты, руки скрещены на груди словно перед погребением, а тело клонилось в сторону, словно в экстазе. Уверена, ни одна из нас двоих не сочла бы, что эта невежественная девочка не заслуживает экстаза, но проблема оказалась в том, что вся она была покрыта кровью.

У меня нет намерения устраивать мелодраму. Вскоре после того как мисс Фэбрикант закричала и, оттолкнув Кевина, протянула руку за бумажными полотенцами, стало ясно, что ссадины у Виолетты не такие серьезные, как нам показалось. Я удерживала ее руки, чтобы она не расчесывала себе плечи, а воспитательница тем временем промокала влажными полотенцами ее лицо, руки и ноги, отчаянно пытаясь хоть немного отмыть кровь, прежде чем придет мать девочки. Я попыталась стряхнуть чешуйки сухой кожи с ее темно-синего сарафана, но они намертво пристали к фланелевой ткани. У нас явно не было времени на то, чтобы оттереть пятна крови с кружевной оборки на ее носочках и со складок на белых рукавах-фонариках. Большинство расчесов оказались неглубокими, но они были у нее по всему телу, и едва мисс Фэбрикант успевала промокнуть рану – теперь все они стали не приглушенного розовато-лилового цвета, а полыхали пурпуром – как на ней вновь появлялись капли крови, и она текла по ее коже.

Послушай, я не хочу возобновлять этот спор. Я полностью согласна, что Кевин, возможно, вообще ее не трогал. Насколько я могла судить, она разодрала себя до крови без всякой помощи. Кожа ее зудела, и она поддалась искушению, и я полагаю, что ощущение, которое она испытала, наконец запустив ногти в эти жуткие красные корки, наверняка было чудесным. Я даже почувствовала какую-то мстительность в тех повреждениях, которые она себе нанесла; или, может, это было ошибочное с медицинской точки зрения убеждение, что, если она достаточно глубоко себя поранит, то сможет соскрести с кожи это проклятие раз и навсегда.

И все же я никак не могу забыть то выражение, которое я увидела на ее лице, когда мы ее нашли, потому что оно говорило не просто об удовольствии, но об облегчении, которое казалось диким, примитивным, почти языческим. Она знала, что потом будет больно, и она знала, что делает себе только хуже, и именно это понимание, что читалось на ее лице, придавало ему, лицу пятилетней девочки, оттенок непристойности. Она жертвовала собой ради одного-единственного мига восхитительного наслаждения, и к черту последствия. Боже, казалось, что сама гротескность этих последствий – кровь, жжение, горькое раскаяние дома, уродливые черные струпья на коже в последующие недели – лежала в основе испытанного ею удовольствия.

Ты был в ярости в тот вечер.

– Значит, маленькая девочка себя расцарапала. При чем тут мой сын?

– Он был там! Эта бедная девочка живьем сдирала с себя кожу, а он ничего не делал!

– Он ей не нянька, Ева, он тоже ребенок!

– Он ведь мог позвать кого-нибудь, разве нет? Прежде, чем это зашло столь далеко!

– Может быть, и так, но ведь ему еще и шести нет – исполнится только в следующем месяце. Ты не можешь ожидать от него, что он будет таким находчивым или что он вообще осознает, что такое «зашло слишком далеко», когда все, что делает девочка – это чешется. И ни то, ни другое даже близко не объясняет, почему ты позволяешь Кевину ходить по дому весь день, судя по его виду, в хлюпающем подгузнике, измазанном дерьмом!

Редкая оговорка. Ты забыл сказать «какашками».

[163] Вымышленная собака породы колли, персонаж многих фильмов, сериалов и книг. Образ был создан в 1938 г. англо-американским писателем Эриком Найтом.