Нам нужно поговорить о Кевине: читать начало книги онлайн

Между нами говоря, я начинаю беспокоиться, что неким косвенным образом я привязалась к уродливости своей собственной жизни. В настоящее время я лишь через свою скандальную известность понимаю, кто я такая и какую роль играю в драмах других людей. Я – мать одного из этих «детей Колумбайна» (и Кевина теперь огорчает, что этот ярлык родом из Литтлтона[144], а не из Гладстона). Что бы я ни говорила и что бы ни делала, ничто и никогда не перевесит этот факт, и мысль о том, чтобы прекратить бороться и все бросить, очень соблазнительна. В этом должно крыться объяснение того, почему некоторые матери вроде меня прекратили любые попытки вернуть себе прежнюю жизнь, в которой они были директорами по маркетингу или архитекторами, и вместо этого принялись читать лекции или стали инициаторами марша «Миллион мам»[145]. Может быть, именно это Шиван имела в виду, говоря о «призвании».

И в самом деле у меня появилось здоровое уважение к самому этому факту, к его превосходству над любой попыткой истолкования. Какую бы интерпретацию событий я ни предложила в своем обращении к тебе, у нее не будет никаких шансов затмить абсолютную реальность того четверга, и возможно, Кевин в тот день обнаружил именно чудо самой реальности. Я могу до посинения высказывать свое мнение, но то, что произошло, просто существует и празднует свою победу – как три измерения побеждают два. Сколько бы краски эти вандалы ни вылили на наши окна, дом останется домом; тот четверг обладает тем же непреложным качеством: он словно предмет, который я могу покрасить, но его значительная материальная величина сохранится в его форме независимо от выбранного мной цвета.

Франклин, сегодня в комнате ожидающих свидания в Клэвераке я поймала себя на желании все бросить. И кстати, я буду последней, кто станет жаловаться на тамошние условия в целом. Это заведение недавно построили, чтобы обеспечить процветающий сегмент рынка, и людей там еще не слишком много. Крыша не течет, бачки в туалетах исправно работают. Путеводитель «Крыла Надежды» по колониям для несовершеннолетних дал бы этому заведению восторженное описание. Учебные классы в Клэвераке, возможно, предоставляют более качественное основное образование, чем модные пригородные старшие школы, чья годовая программа перегружена курсами типа «Литература эскимосов» или «Обучение осознанности в сфере сексуальных притеснений». Однако, не считая красного, желтого и синего цветов, неуместно выбранных для территории для посетителей и словно сошедших с экрана детской телепередачи, Клэверак производит эстетически неприятное впечатление; он выставляет напоказ то ужасающе малое, что остается, если убрать мишуру жизни. Стены из шлакоблоков покрашены в белый, на зеленом линолеуме нет рисунка, а в комнате для посетителей безжалостно отсутствует все, что могло бы отвлечь – нет даже какого-нибудь безобидного постера о путешествиях в Белиз[146] или хоть одного выпуска журнала «Гламур» – словно для того, чтобы намеренно подавить самообман. Это комната, которая не желает, чтобы ее путали с чем-либо столь успокаивающим, как офис по продаже авиабилетов или приемная стоматолога. Одинокий плакат о профилактике СПИДа выглядит не как декор, а как обвинение.

Сегодня рядом со мной села хрупкая, спокойная чернокожая женщина, моложе меня на целое поколение, но, без сомнения, чья-то мать. Я то и дело украдкой зачарованно смотрела на ее волосы, заплетенные в сложную спираль, которая исчезала в бесконечности на макушке, при этом мое восхищение боролось с ханжеским пророчеством человека из среднего класса касательно того, как долго она не мыла голову с этими косичками. Ее спокойное смирение было характерно для темнокожих родственников, посещающих эту комнату; я его хорошо изучила.

Матери преступников, как статистически более редко встречающийся вид, склонны ерзать, а если и сидят спокойно, то замирают, выпрямившись, словно аршин проглотили – челюсти сжаты, головы неподвижны, будто их зафиксировали в одном положении для компьютерной томографии. Если посетителей мало, то белые мамы всегда занимают стул, по бокам от которого есть два пустых пластиковых сиденья. Они часто приносят с собой газеты. Они не поощряют разговоры. Намек ясен: что-то нарушило пространственно-временной континуум. Им здесь не место. Я часто наблюдаю в этой комнате ту разновидность возмущения, которую демонстрировала Мэри Вулфорд: словно эти матери яростно оглядывают комнату в поисках кого-то, на кого можно подать в суд. Или же я внезапно считываю в ком-то другое отношение – «этого не может быть»; это столь вопиющее неверие, что оно могло бы создать в комнате ожидания голографическую картинку из параллельной вселенной, в которой Джонни или Билли пришел домой из школы в обычное время в самый обычный день, когда он выпил молока, поел шоколадного рулета и сделал уроки. Мы, белые, так цепляемся за неизменную уверенность в том, что нам все что-то должны, что, если что-то не клеится, мы никак не можем отпустить от себя этот мучительно солнечный, по-идиотски бодрый дубликат того мира, который мы заслуживаем и жизнь в котором восхитительна.

В противоположность нам, темнокожие матери сидят рядом друг с другом, даже если комната практически пуста. Они не всегда разговаривают, но в их близости есть допущение товарищества, некая солидарность, которая напоминает книжный клуб, все члены которого прилежно продираются через одно и то же трудное классическое произведение. Кажется, они никогда не злятся, не обижаются и не удивляются тому, что находятся здесь. Они сидят в той же вселенной, в которой сидели всегда. И кажется, что темнокожие люди гораздо искушеннее в понимании природы событий во времени. Параллельные вселенные – это научная фантастика, а Джонни – или Джамиль – не пришел домой в тот день, верно? Все, точка.

И все же среди всех нас существует молчаливое соглашение: вы не хотите знать деталей того проступка, который привел сюда юного родственника женщины, сидящей на соседнем стуле. Несмотря на то что правонарушение, о котором идет речь, во многих случаях является самым публичным событием в семье, в этой комнате мы словно сговорились придерживаться той благопристойной точки зрения, что все напечатанное в разделе местных новостей в «Таймс» или на первой полосе в «Пост» – это частное дело. О да, некоторые матери время от времени выслушивают от сидящих рядом истории о том, что Тайрон не крал этот CD-плеер или он просто подержал у себя принадлежавший другу килограмм дури, но потом другие матери поглядывают друг на друга с кривой улыбкой, и довольно скоро мисс «Мы Исправим Эту Несправедливость» прекращает подобные разговоры. (От Кевина я знаю, что внутри тюрьмы никто не говорит, что невиновен. Вместо этого они выдумывают гнусные преступления, за которые их так и не поймали. «Если бы половина из этих задротов говорила правду, – устало промямлил он месяц назад, – большая часть людей в стране была бы мертва». Ведь Кевин много раз заявлял, что именно он устроил тот четверг, и новоприбывшие ему не верят: «А я – Сидни Пуатье[147], чувак». Судя по всему, одного такого скептика он за волосы притащил в библиотеку, чтобы подтвердить свои притязания при помощи старого экземпляра «Ньюсуик».)

В общем, сегодня меня поразило спокойствие этой молодой женщины. Вместо того чтобы чистить ногти или выковыривать старые чеки из сумочки, она сидела ровно, руки ее спокойно лежали на коленях. Она смотрела прямо перед собой, наверное, в сотый раз перечитывая плакат о профилактике СПИДа. Надеюсь, никому не покажется, что я говорю как расистка – в наши дни никогда не знаешь, кого что может обидеть, – но мне думается, что у темнокожих людей очень хорошо получается ждать, словно они унаследовали ген терпения вместе с серповидным эритроцитом[148]. В Африке я тоже это замечала: местные жители, дюжинами сидящие или стоящие на обочине в ожидании автобуса – или еще хуже, не ждущие ничего конкретного, – никогда не выглядели беспокойными или раздраженными. Они не срывали травинки и не жевали их нежные кончики; не рисовали бесцельно картинки в сухой красной глине при помощи носков своих пластиковых сандалий. Они были спокойны и присутствовали в настоящем моменте. Это экзистенциальное качество – способность просто существовать во всей полноте, которая, как я имела возможность наблюдать, ускользала от некоторых весьма хорошо образованных людей.

В какой-то момент она подошла к стоявшему в углу торговому автомату. Наверное, на нем горел индикатор «только сумма без сдачи», потому что она вернулась и спросила, не разменяю ли я доллар. Я кинулась проверять все карманы и каждую щель в сумке, так что к тому моменту как я наскребла монеты, она, наверное, уже пожалела, что спросила. Я сейчас так редко имею дело с незнакомыми людьми – я по-прежнему предпочитаю бронировать рейсы в самом дальнем кабинете турагентства, – что даже такие мелкие события вызывают у меня панику. Может, мне просто отчаянно хотелось оказать положительное влияние на чью-то жизнь, и пускай это будет лишь сумма на покупку батончика Mars. По крайней мере этот маленький обмен положил начало нашему общению: в благодарность за то, что с моей стороны казалось таким беспокойством, она заговорила со мной, вернувшись на свое место.

– Наверное, мне следовало бы принести ему фрукты. – Она виновато взглянула на упаковку M&M’s на своих коленях. – Но господи, вы же знаете, что он ни за что не стал бы их есть.

Мы обменялись сочувственными взглядами, вместе поражаясь тому, что дети, совершающие взрослые преступления, все еще являются маленькими сладкоежками.

– Мой сын утверждает, что еда в Клэвераке – это «помои для свиней», – проявила инициативу я.

– Ох, мой Марлон тоже только и делает, что жалуется. Говорит, что это «не для человеческого потребления». А вы слышали, будто в булочки кладут селитру? (Источником этих бородатых слухов а-ля пионерский лагерь наверняка служит юношеское тщеславие: подростковые неумеренные чувственные потребности якобы настолько неукротимы, что требуют подавления скрытыми методами.)

– Нет, «свиные помои» – это все, что я смогла из него вытянуть, – ответила я. – Но Кевин никогда не интересовался едой. Когда он был маленьким, я боялась, что он уморит себя голодом, пока не вычислила, что он ест только тогда, когда я на него не смотрю. Ему не нравилось, когда люди видели, что ему это необходимо – как будто голод был признаком слабости. Так что я оставляла сэндвич там, где он точно его найдет, и уходила. Это было похоже на кормление собаки. Из-за угла я видела, как он запихивает его в рот в три укуса, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто его не видит. Однажды он заметил, что я подглядываю, и выплюнул его. Он взял полупережеванный хлеб с сыром и размазал по стеклянной двери. Он к ней прилип. И я оставила его там на долгое время. Сама не знаю почему.

Глаза моей собеседницы, до того бывшие внимательными, потускнели. У нее не было никаких причин интересоваться диетическими наклонностями моего сына, и теперь она, похоже, жалела, что заговорила со мной. Прости, Франклин; просто я целыми днями почти ни с кем не разговариваю, а если начинаю говорить, то слова льются потоком, как рвота.

– В любом случае, – продолжила я чуть более обдуманно, – я предупредила Кевина, что, когда его переведут в тюрьму для взрослых, еда точно станет гораздо хуже.

Глаза женщины сузились.

– Ваш мальчик не выйдет на свободу в восемнадцать? Как жаль.

Обходя запретную в комнате ожидания тему, этими словами она хотела сказать: он, должно быть, сделал что-то плохое.

– Нью-Йорк довольно снисходителен к несовершеннолетним преступникам, – сказала я. – Но даже в этом штате дети должны отбыть не менее пяти лет за убийство, особенно если убиты семь учеников старшей школы и учитель английского языка.

Ее лицо изменилось, и я добавила:

– Ах, да, еще работник столовой. Может, у Кевина все же более сильные чувства по отношению к еде, чем я думала.

Она прошептала:

– К.К.

Я почти услышала, как в голове ее завертелись шестеренки и как она лихорадочно ухватилась за все, что я сказала до этого и к чему она прислушивалась лишь вполуха. Вот теперь у нее была причина интересоваться тайным аппетитом моего сына – и его «музыкальными» предпочтениями в виде немелодичной какофонии, случайно сгенерированной компьютером, и бесхитростной маленькой игрой, в которую он играл, когда писал школьные сочинения, используя только трехбуквенные слова. То, что я сейчас сделала, было трюком, используемым на вечеринках. Внезапно у нее не нашлось слов, но не потому что я ее утомила, а потому что она оробела. Если бы из оброненных мной слов она могла торопливо накопать горсть мрачных разрозненных деталей, на следующий день она преподнесла бы их по телефону своей сестре словно рождественскую корзину.

– И никто иной, – сказала я. – Забавно, когда-то К.К. означало «кремовый кекс».

– Должно быть, это… – Она замолчала. Я вспомнила, как однажды в самолете меня бесплатно пересадили в первый класс, и я оказалась рядом с Шоном Коннери. Лишившись дара речи, я не смогла придумать ничего лучшего, кроме как сказать: «Вы – Шон Коннери», о чем он, ясное дело, знал.

– Должно быть, это т-тяжкий крест, – с запинкой сказала она.

– Да, – ответила я. У меня больше не было нужды привлекать ее внимание – мне это уже удалось. Я была в состоянии контролировать внезапный позыв к болтовне, который за несколько минут до этого поставил меня в неловкое положение. Сидя на повторяющем форму тела оранжевом стуле, я испытывала странное ощущение, буквальным выражением которого стал невероятный физический комфорт. Казалось, для меня исчезла всякая обязанность выражать ответный интерес к положению сына этой женщины. Теперь я была безмятежной стороной беседы, той, которой нужно оказывать внимание. Я чувствовала себя почти по-королевски.

– Ваш мальчик… – с трудом сказала она, – как он держится?

[144] Город, где произошло массовое убийство в старшей школе «Колумбайн».

[145] Марш был организован 14 мая 2000 года в День матери в Вашингтоне, округ Колумбия, в Национальном торговом центре «Миллион мам», чтобы призвать к ужесточению контроля над оружием. По приблизительным оценкам, марш собрал около 750 000 участников, и еще около 200 000 приняли участие в похожих собраниях в более чем 70 городах по всей стране.

[146] Государство на восточном побережье Центральной Америки.

[147] Американский актер; первый темнокожий киноактер, получивший «Оскар» за лучшую мужскую роль.

[148] Серповидные эритроциты под микроскопом имеют характерную серповидную форму и несут гемоглобин S вместо нормального гемоглобина А. С этим нарушением связана серповидноклеточная анемия – генетическое наследственное заболевание, часто встречающееся у выходцев из африканских стран.