Нам нужно поговорить о Кевине: читать начало книги онлайн

Когда я спускалась с трибуны, я зацепилась ногой за торчащий из пола гвоздь, и у моей туфли оторвался черный резиновый каблук. Я дохромала до стула, думая: лучше отвалившийся каблук, чем длинный деревянный нос[157].

Однако хранение секретов требует дисциплины. Я никогда прежде не думала, что хорошо умею врать, однако, немного потренировавшись, я усвоила кредо лукавого человека: мы не просто придумываем ложь, мы заключаем с ней брак. Успешную ложь нельзя привести в этот мир и покинуть по своей прихоти: ее нужно придерживаться, как любых серьезных отношений, и она требует гораздо большей преданности, чем правда, которая беспечно продолжает оставаться истинной без всякой помощи. В противоположность этому моя ложь нуждалась во мне так же сильно, как я в ней, и поэтому требовала постоянства брачных уз: пока смерть не разлучит нас.

Я понимаю, что подгузники Кевина тебя смущали, хотя они поразительным образом совершенно не смущали его самого. Мы уже использовали самый большой размер; еще немного, и нам пришлось бы заказывать по почте те, которые созданы для медицинского ухода. Ты прочел множество пособий для терпеливых родителей, но при этом ты поощрял старомодную мужественность, и я находила это удивительно привлекательным. Ты не хотел, чтобы твой сын был изнеженным мальчиком, который представляет собой легкую мишень для насмешек сверстников, или чтобы он цеплялся за этот талисман младенчества, который так сильно бросался в глаза – ведь выпуклости под его брюками выглядели совершенно недвусмысленно.

– Господи, – ворчал ты, когда Кевин уже спал, – ну почему он просто не сосет большой палец?

Однако сам ты в детстве вел продолжительную битву по поводу туалета со своей брезгливой матерью, потому что однажды у вас засорился унитаз, и после этого каждый раз, когда ты открывал дверь в туалет, ты боялся, что куски экскрементов могут начать бесконечно извергаться на пол, как в копрологической версии «Ученика чародея»[158]. А я соглашалась с тем, как это ужасно, что дети могут превратиться в комок нервов по поводу хождения в туалет и что все это напрасные тревоги, так что я согласилась и с модной новой теорией о том, что нужно позволить маленьким детям приучаться к горшку, когда они к этому «готовы». Тем не менее мы оба начинали впадать в отчаяние. Ты принялся доставать меня расспросами о том, видит ли Кевин, как я пользуюсь туалетом в течение дня (мы не были уверены, следует ли ему это видеть или нет), и не сказала ли я чего-нибудь такого, что отпугнуло его от этого трона цивилизации, в сравнении с чем такие прелести как «спасибо» и «пожалуйста» были уже несущественными украшениями жизни. Ты поочередно обвинял меня то в том, что я придаю этому вопросу слишком большое значение, то, наоборот – слишком маленькое.

Но придавать ему слишком маленькое значение было невозможно, потому что этот этап развития, который наш сын словно бы пропустил, стал для меня просто проклятием. Ты ведь помнишь, что лишь благодаря новому, патологически нейтральному характеру образования (нет такого понятия, как лучше или хуже – есть понятие «другой»), вкупе с парализующим страхом судебного иска (от ужаса перед этой возможностью американцы все чаще не хотят делать множество вещей – от искусственного дыхания жертвам утопления до увольнения со службы некомпетентных разинь) Кевина не выставили из того дорогущего детского сада в Найаке, пока он… в общем, пока он не разберется со своим дерьмом. Но воспитательница не собиралась менять подгузники пятилетнему мальчику, утверждая, что таким образом она подвергнет себя обвинениям в сексуальном посягательстве. (По правде говоря, когда я тихо сообщила Кэрол Фэбрикант об этой маленькой странности Кевина, она неодобрительно посмотрела на меня и убийственным тоном заметила, что такого рода несоответствующее поведение иногда является призывом о помощи. Она не выразилась более прямо, но всю следующую неделю я жила в страхе, что в нашу дверь постучат, а в окна я увижу голубые полицейские мигалки.) Поэтому едва я успевала оставить его в детском саду в 9 утра и вернуться домой, как мне приходилось снова ехать в сад около 11.30, прихватив с собой уже довольно потертую сумку для подгузников.

Если он был сухой, я взъерошивала ему волосы и оставалась ненадолго под ложным предлогом, что хочу посмотреть, что он рисует, хотя об этом у меня уже было довольно хорошее представление – куча его «художеств» висела у нас на холодильнике. (Другие дети уже продвинулись вперед: они рисовали фигурки из палочек с большой головой и пейзажи с узкой полоской голубого неба вверху; Кевин же по-прежнему выдавал бесформенные, зигзагообразные каракули, нацарапанные черным и фиолетовым карандашом.) Однако очень часто полуденная передышка в полдень заканчивалась тем, что звонил телефон: мисс Фэбрикант сообщала мне, что у Кевина полный подгузник, и другие дети жалуются, потому что от него пахнет. Не могли бы вы?.. Вряд ли я могла сказать нет. Так что к тому времени, как я забирала его в два часа дня, мне приходилось съездить в детский сад четыре раза за день. Вот вам и достаточно времени для себя, когда Кевин пойдет в детский сад; и вот вам исполнение немыслимой фантазии, за которую я держалась: что, возможно, я вскоре смогу вернуться к руководству «Крылом Надежды».

Будь Кевин покладистым и активным ребенком, у которого случайно оказалась эта единственная неприятная проблема, она могла бы отнестись к нему с сочувствием. Однако отношения мисс Фэбрикант с нашим сыном не процветали по другим причинам.

Наверное, мы сделали ошибку, отправив его в детский сад, работавший по системе Монтессори[159], чей подход к человеческой природе является по меньшей мере оптимистичным. Контролируемое, но не структурированное обучение (детей помещали в «стимулирующую» среду с игровыми станциями, включающими кубики с буквами, счетами и проросшим из посаженных семян горошком) предполагало, что дети от природы являются самоучками. Но по моему опыту, предоставленные сами себе люди займутся одним из двух: ничем особенным или ничем хорошим.

В первом отчете о «прогрессе» Кевина в том ноябре упоминалось, что он «недостаточно социализирован» и «ему может потребоваться помощь с инициативным поведением». Мисс Фэбрикант крайне неохотно критиковала своих подопечных, поэтому мне с большим трудом удалось уговорить ее перевести эту фразу: она означала, что Кевин провел первые два месяца, развалившись на стуле посреди комнаты и тупо глядя на копошащихся одногруппников. Я знала этот его взгляд: преждевременно старческий, тусклый, в котором лишь иногда спорадически вспыхивает искра презрительного недоверия. Когда воспитательница уговаривала его поиграть с другими детьми, он отвечал, что все, что они делают, – «дурацкое», и говорил при этом с таким утомлением в голосе, которое позже, в средней школе, убедит его учительницу истории, что он пьян. Как воспитательнице удавалось убедить его создавать эти мрачные яростные рисунки, я уже никогда не узнаю.

Мне было очень трудно восхищаться этими карандашными уродствами. У меня быстро закончились похвалы (Здесь так много энергии, Кевин!) и оригинальные интерпретации. (Это ураган, милый? Или ты нарисовал комок волос и мыльной пены, который мы достаем из стока в ванне?) Вынужденная продолжать ворковать по поводу интересного выбора цветов, хотя он рисовал только черным, коричневым и фиолетовым цветами, я могла лишь робко предложить: поскольку абстрактный экспрессионизм зашел в тупик еще в пятидесятые, то, может, ему стоит попробовать нарисовать дерево или птичку. Но для мисс Фэбрикант натюрморты Кевина в виде комка волос из стока в ванне все равно были неопровержимым доказательством того, что метод Монтессори может творить чудеса хоть с бревном.

Тем не менее даже Кевин, у которого к этому такой дар, может лишь до определенного времени выдерживать состояние покоя, не совершив чего-то, что сделает жизнь немного интереснее, как он столь решительно продемонстрировал в тот четверг. К концу учебного года мисс Фэбрикант, должно быть, ностальгировала по тем временам, когда Кевин Качадурян не делал абсолютно ничего.

Возможно, незачем и говорить, что посаженный горошек погиб, и аналогичное произошло со сменившими его проростками авокадо, и в это же время я праздно заметила, что у меня пропала бутылка отбеливателя. Были и таинственные события: сразу после одного январского дня, в тот миг, когда я за руку заводила Кевина в класс, маленькая девочка с кудряшками а-ля Ширли Темпл[160] начинала плакать, и каждый раз ее рыдания становились все сильнее, пока в какой-то момент, в феврале, она больше не пришла в группу. Еще один мальчик, агрессивный и непослушный в сентябре, один из тех, кто вечно бьет взрослых по ногам и пихает других детей в песочнице, внезапно стал молчаливым и задумчивым, и у него одновременно развились сильнейшая астма и необъяснимый ужас перед шкафчиком для одежды: на расстоянии полутора метров от него он начинал задыхаться. Какое все это имело отношение к Кевину? Я не могла сказать; может, и никакого. Некоторые инциденты были вполне безобидными – как в тот раз, когда маленький Джейсон сунул ноги в свои ярко-красные галоши и обнаружил, что в них напиханы куски яблочного пирога, оставшегося от полдника. Детская шалость, согласились мы – если это была настоящая детская шалость.

Что огорчало мисс Фэбрикант больше всего – так это то, что ее подопечные один за другим стали двигаться в обратном направлении в том, что касалось туалетных дел. В начале года мы с ней с надеждой пришли к общему мнению, что Кевина может вдохновить пример других детей во время перерывов на посещение туалета. Боюсь, однако, что произошло прямо противоположное, и к тому времени, как Кевин покинул детский сад, вместо одного ребенка в подгузниках в группе их было три или четыре.

Еще больше меня обеспокоила парочка других случаев.

Однажды утром одна девочка-неженка по прозвищу Маффи принесла в детский сад чайный сервиз для занятия «Покажи и расскажи». Это был не обычный сервиз, а расписной, со множеством чашек и блюдец, и все они были уложены в специальные углубления в обитом бархатом ящичке из красного дерева. Ее мать потом гневно утверждала, что этот сервиз – фамильная ценность, которую Маффи разрешалось доставать только по особым случаям. Несомненно, сервиз ни в коем случае нельзя было приносить в детский сад, но малышка так гордилась этими чашками и блюдцами и была приучена обращаться с ними осторожно. Она старательно расставила чашки и блюдца с фарфоровыми ложечками перед дюжиной других детей, сидевших за низкими столиками. После того как она разлила по чашкам «чай» (вездесущий ананасово-виноградный сок), Кевин поднял свою чашку за крошечную ручку в приветственном тосте – и бросил ее на пол.

Все его одиннадцать товарищей по чаепитию немедленно один за другим последовали его примеру. Прежде чем мисс Фэбрикант овладела ситуацией, блюдца и ложечки постигла та же звенящая участь, вследствие чего к тому моменту, как мама Маффи забрала после обеда свою рыдающую дочь, от драгоценного сервиза не осталось ничего, кроме чайника.

Если я когда-либо лелеяла надежду на то, что мой сын может продемонстрировать лидерские качества, то я имела в виду вовсе не это. И все же, когда я высказалась в таком духе, мисс Фэбрикант была не настроена шутить. У меня сложилось впечатление, что сейчас у нее несколько поутихло приятное возбуждение, которое она в свои двадцать с небольшим лет поначалу испытывала от мыслей о том, как станет формировать из этих восприимчивых малышей будущих взрослых, что осознаю́т культурное многообразие, ответственно относятся к окружающей среде, придерживаются вегетарианства и считают своим долгом бороться с несправедливостью в странах Третьего мира. Это был первый год, когда ей пришлось соскребать плакатную краску с бровей, ложиться спать с соленым вкусом клея на деснах и одновременно отстранять от занятий и игр так много детей, что этих игр уже почти не оставалось. Ведь в конце концов, во время нашего знакомства в сентябре она объявила, что «просто любит детей», – заявление, которое вызывает у меня бесконечное сомнение. Услышанное от женщин, подобных мисс Фэбрикант – с круглым вздернутым носом-картошкой и широченными бедрами, – такое неправдоподобное утверждение расшифровывается как «Я хочу замуж». Я сама, родив не просто ребенка, а именного этого ребенка, не понимала, как кто-то может заявлять, что любит детей вообще, собирательно – в подобное можно поверить не больше, чем в то, что кто-то любит людей в достаточно широком смысле, чтобы в этот круг входили Пол Пот[161], Дон Риклс[162] и сосед сверху, который выполняет 2000 прыжков в три часа утра.

Театральным шепотом рассказав мне ужасную историю о чайном сервизе, мисс Фэбрикант явно ожидала, что я брошусь компенсировать его стоимость. Разумеется, в финансовом смысле я могла себе это позволить, сколько бы он ни стоил, но я не могла допустить сопутствующее этому предположение, что вся вина лежит на Кевине. Давай посмотрим в лицо фактам, Франклин: ты бы страшно возмутился. Ты был чувствителен, если с твоим сыном обращались иначе, чем с другими, или, как ты выражался, доставали. Технически он разбил лишь одну чайную пару, и компенсация одной двенадцатой ущерба – это самое большее, что ты бы одобрил. Я также предложила поговорить с Кевином об «уважении к чужой собственности», хотя мисс Фэбрикант эти уверения не впечатлили. Может быть, интуитивно она догадалась, что все мои заранее подготовленные лекции уже давно звучат как насмешливый, повторяющийся ритм считалок, под которые девочки прыгают через скакалку.

– Это было некрасиво, Кевин, – сказала я в машине. – Разбивать чашку Маффи.

Понятия не имею, с чего мы, родители, упорно верим в то, что нашим детям очень хочется, чтобы о них думали хорошо: когда мы сами рекомендуем наших знакомых как очень хороших людей, мы обычно подразумеваем, что они скучные.

– У нее дурацкое имя.

– Это не значит, что она заслуживает…

– Я ее уронил, – сказал он с запинкой.

– А мисс Фэбрикант говорит иначе.

– Откуда она знает, – зевнул он.

– А как бы ты себя почувствовал, парень, если бы у тебя была вещь, которой ты очень дорожишь, и ты принес бы ее в сад, чтобы показать другим, и кто-нибудь сломал бы ее?

– Что, например? – спросил он невинно, но с примесью самодовольства.

Я слегка задумалась о том, какую из вещей Кевина, которой он особенно дорожил, привести ему в пример – и не нашла ничего подходящего. Задумавшись покрепче, я почувствовала то же растущее смятение, которое испытываешь, когда начинаешь хлопать по всем карманам, обнаружив, что тот, где у тебя всегда лежит кошелек, пуст. Это было неестественно. Я в своем не особо обеспеченном детстве хранила как фетиши самые пустяковые вещицы – от трехногого заводного ослика по имени Копытце до четырех вымытых флакончиков из-под пищевых красителей.

Дело не в том, что у Кевина было полно вещей – ведь ты просто заваливал его игрушками. С моей стороны было бы жестоко указывать на то, что он напрочь игнорировал все эти игровые консоли и игрушечные самосвалы, только вот сама избыточность твоих подарков сигнализировала о том, что ни один из них его так и не увлек. Может, твоя щедрость привела к обратным результатам: вся его детская была заставлена игрушками, которые, вероятно, производили впечатление пластикового мусора; и может быть, он понимал, что покупные подарки были для нас необременительны, потому что мы богаты, – а значит, как бы дорого они ни стоили, они являлись дешевыми.

[157] Отсылка к Пиноккио, у которого рос в длину его нос, когда он говорил неправду.

[158] Поэма Гёте, в которой ученик мага по ошибке затопил водой дом.

[159] Система воспитания, предложенная в первой половине XX века итальянским педагогом и врачом Марией Монтессори. Основана на идеях свободного воспитания и находится в русле гуманистической педагогики. Важное место уделяет сенсорному воспитанию при помощи дидактических занятий и специально организованной среды. Основными принципами системы являются самостоятельность ребенка, его свобода в установленных границах, естественное психологическое, физическое и социальное развитие.

[160] Ширли Темпл (1928–2014) – американская актриса и политик. Стала первым в истории кино ребенком-актером, получившим в 1934 году Молодежную награду Академии. Наиболее известна по своим детским ролям в 1930-х годах. В то время ее мать завивала ей волосы в тугие мелкие кудряшки.

[161]   Пол Пот (1925–1998) – камбоджийский политик, лидер движения Красных кхмеров. Его правление, сопровождавшееся массовыми репрессиями и голодом, привело к гибели от 1 до 3 миллионов человек.

[162] Дон Риклс (1926–2017) – американский сатирик, актер телевидения, кино и эстрады, телеведущий. Известен своим грубым юмором, шутками и анекдотами – часто оскорбительными – на этнические темы.