И Хоки, и Кышбо в равной мере могли споспешествовать чуду, которое случилось после того, как помело рухнуло в дебри, ощерившиеся острыми уступами скал, расщепленными пнями и огромными шипами кустарников. Маграт умудрилась-таки совершить вполне мягкую посадку.
Тем временем матушка, выйдя на второй круг полета, на всей скорости вела помело по направлению к ближайшей гряде Овцепиков. Влив в себя едва теплое какао, она дождалась появления ближайшего высокогорного озерца и, в соответствии с требованиями экологической дисциплины полета, швырнула туда бутылку.
В качестве подкрепления для матушкиного желудка Маграт предложила два сплющенных гренка с яйцом и салатом, заботливо лишенных корочки и не без изящества выложенных пучками петрушки, которую, впрочем, тут же унес ветер. Пару мгновений матушка внимательно изучала гренки. Затем съела их.
Впереди замаячила расселина, до сих пор занесенная зимним снегом. То вспыхивая, то угасая мимолетной искрой в океане кромешной тьмы, матушка принялась лавировать по чудовищным лабиринтам Овцепиков.
Примерно в это же время Маграт, придав себе сидячее положение, с рассеянным видом выуживала из волос сучок. В нескольких ярдах от нее, вздымая кучи листьев, свалилось помело.
Жалобное мычание вперемешку с унылым позвякиванием заставило Маграт впериться в тьму. Вскоре ей удалось разглядеть стоящее на руках и коленях существо, которое явно что-то искало.
— Это не на тебя я случайно приземлилась? — вежливо спросила Маграт.
— Так, значит, это был не Абокралипсис? — обрадовался Шут.
Они подползли поближе друг к другу.
— Ты?!
— Ты!!!
— Но что ты здесь делаешь?!
— Ей-ей, я просто решил прогуляться по лесу, — затараторил Шут, — обычное дело, кто не любит лесных прогулок, да еще ночью! В общем, я точно знаю, что такие любители были. Ничего оригинального в этом занятии нет. На первый взгляд оно, пожалуй, может показаться несколько заурядным, но я всегда находил удовольствие в блуждании по лесным тропкам.
— Я тебя не слишком ушибла?
— Парочка бубенцов безнадежно испорчена, но я с этим как-нибудь смирюсь.
Шут еще раз пошарил в ворохе прелой листвы и наконец выудил колпак. Тот вяло заклацал.
— Рожки да ножки, — с горечью хмыкнул Шут, водружая, однако, колпак на голову. Жизнь вроде бы вошла в обычную колею. — Дождь — да, град — частенько, иногда даже камни падают, — продолжал он. — Слыхал я о рыбах и лягушках. Но чтобы с неба падали женщины — такое случается впервые. Или вскоре это станет нормальным явлением?
— У тебя чертовски твердая голова, — заметила Маграт, поднимаясь на ноги.
— Скромность не позволяет мне вступать в спор, — ответил Шут и, опомнившись, добавил: — Ей-ей.
Они вновь уставились друг на дружку. В их головах кипели и бурлили мысли.
«Нянюшка советовала хорошенько к нему приглядеться, — думала Маграт. — И вот я гляжу на него. Человек как человек. Грустный, щуплый, в дурацком наряде паяца, в придачу чуть ли не горбун».
Вдруг, подобно тому как клубящееся облако может превратиться в галеон или кита, Шут в одно мгновение перестал казаться Маграт низеньким и неказистым человечком. Вполне среднего роста мужчина, который как будто нарочно пригибается, чтобы казаться ниже, — страшно сутулится, ноги ставит враскорячку, а ходит чуть ли не на четвереньках, отчего создается впечатление, что он козликом подскакивает на месте.
«Интересно, а что еще заметила Гита Ягг?» — размышляла Маграт.
Шут тем временем потер ладоши и изобразил кривую усмешку.
— Наверное, ты понятия не имеешь, где мы находимся? — поинтересовался он.
— Ведьма не способна заблудиться, — твердо заявила Маграт. — Хотя иногда она может двигаться не в том направлении. Так, Ланкр, полагаю, вон там. Надо бы найти какую-нибудь возвышенность…
— Чтобы точно убедиться, где мы?
— Не где, а когда. Сегодня поистине колдовская ночь.
— Серьезно? Тогда позволь мне сопровождать тебя, — великодушно предложил Шут, напряженно всматриваясь в набитую деревьями тьму, которая отделяла его от любимой ланкрской плитки. — Не прощу себе, если с тобой что-то случится.
Припав к помелу, которое закладывало один за другим хитроумнейшие виражи, следуя хаотическому рисунку горных расщелин, матушка наклонялась то в одну, то в другую сторону, надеясь тем самым улучшить маневренные характеристики полета, которые с каждой минутой внушали ей все большую тревогу. Шальные снежные хлопья позади нее затягивались в диковинные спирали. Гребни заиндевевшего снега, припаянные зимними морозами к обледеневшим склонам, оживали, встряхивались и приступали к долгому, до времени молчаливому спуску. Матушкин полет периодически отмечался грохотом лавин.