— Великолепно. Это же прекрасный псевдоним. Аристова уже забыли, и вообще… Аристов — это скучно. Публике надо что-нибудь запоминающееся. Робинзонов — это великолепно!
На следующий день Борис играл Глумова, а через день — Беркутова в «Волках и овцах».
Юля была счастлива и, вопреки указаниям автора, в третьем акте перешла на «ты». Вместо «Надолго вы к нам?» спросила: «Ты к нам навсегда?»
Борис удивился, но ответил по тексту:
— Нет. К несчастию, на короткое время; я приехал по делу.
Дальше продолжали по Островскому, но Юля настойчиво звала Беркутова на «ты» и некстати подмигивала.
— А в этом что-то есть, — сказал худрук. — Вот в Москве в Лейкоме Глумов Мамаеву прямо на сцене трахает.
Будучи интеллигентом старой гвардии, вместо относительно молодого «трахают» он употребил известное русское слово того же значения.
— Трахает, — согласился Борис, употребив то же слово.
Юля выразила готовность не отставать от столицы, а худрук сказал:
— Публика у нас очень отсталая, не поймет. Им что-нибудь попроще.
Через месяц Юлю пригласили сниматься в сериале о бандитах.
Она предложила продюсеру:
— Возьмите Робинзонова.
— Фамилия подходит, — одобрила режиссер по кастингу.
И началось.
Борис быстро выдвинулся в первые любовники, начались сериалы. Он прыгал, стрелял, в один день убивал людей больше, чем во всех трагедиях Шекспира. Работа была адская. Приходилось сниматься в трех сериалах сразу. И театр не забывал. Его стали узнавать на улицах. Просили автограф.
57. Дианы грудь, ланиты Флоры
Однажды к нему за кулисы пришел Григорий. Играли «На всякого мудреца». Борис пригласил его после спектакля в кафе напротив театра.
В кафе Бориса знали:
— Кузьма Платонович, вам как всегда, у окна?
— А ты что, так и по жизни остался Робинзоновым? — удивился Григорий.
— Да нет. Сохранил для театра.
— И правильно. Аристовых много, а Робинзонов один.
Заказали по бокалу коньяка.
— А ты молодец. Когда ты вышел на сцену, я тебя не сразу узнал.
— Профессия такая. Актер.
— Актер. Ну а как жизнь?
— Нормально.
— Давай за те годы.