Завтра в Берлине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Скорость» отправляется в холодильник, чтобы лучше хранилась. Хорошие будут выходные, да, это точно.

V

Жюли десять. Она уже давно поняла, из каких людей ее отец. Она осознает, что никогда не сможет на него рассчитывать, что он не может помочь ни другим, ни себе.

Вид у Франца приличный, по его манере держаться никак не угадать, какую он ведет жизнь. Но Жюли слишком хорошо знаком этот бегающий, чуть стыдливый взгляд, и ее не проведешь. Она знает, что, если он пришел к ним с мамой, к Жюли и Марте Крюль, дочке и внучке пастора, – если он пришел к ним, значит, ему нечего есть и он все потерял, потому что всегда терял все, без конца.

Когда Франц стучится к ним, они сразу понимают, что это он, еще не дойдя до двери. Он приходит в такой час, в какой не может прийти ни почтальон, ни мамины друзья.

Марта всегда бывает немного взволнована его приходом. Неважно, в каком он состоянии, все равно она ему рада. Да и кто знает, может, он изменился, ведь так давно не приходил.

Жюли не хочет и слышать об этом. Не хочет, чтобы он целовал ее, говорил, как она подросла, чтобы звал дочерью. Ей не нужен пропащий отец. Она упрямо старается в это больше не верить. Она знает, что мама даст ему денег и несколько недель они его не увидят – до следующего раза. У нее чувство, будто ее обжулили. Нет, ей не нужно, чтобы он спрашивал, как дела в школе. Она прекрасно справляется и без него.

Едва он показывается, все сразу становится сложно. Мама говорит, что у нее разболелась голова, запирается в спальне и плачет, принимает таблетки для сна, от которых ее будто подменили. Все было хорошо, но вот ему понадобилось явиться. После его приходов дом – тот самый дом, где мы играли, смеялись – становится обителью беспросветной неврастении.

Когда Франц пришел сегодня, Жюли, его родная дочь, сказала, что больше не хочет его видеть. Она вынесла ему все свои сбережения, двадцать пять евро, и попросила уйти.

VI

Тобиас пригласил Армана пообедать у него, у Франца.

Это в Нойкёльне, на самом юге, далеко от Кройцберга и турецкого рынка, тот район Арман не знает. Сколько ни смотрел он на карту перед выходом, все равно потерялся, едва вышел из метро. Широкие, покинутые людьми пустынные проспекты, улицы, будто испустившие дух. Ни магазинов, ни гуляк, только выцветшие таблички и грязный снег, докуда хватает глаз.

Арман машинально закуривает, потому что один, потому что холодно, потому что не знает, куда идти. Не так-то просто выбирать путь наугад. Улицы совсем не похожи на те, что на карте, – куда извилистей, куда шире, по ним уже не проведешь пальцем. А все казалось просто: от выхода из метро – налево, потом второй поворот направо. Но только выходов-то, как выясняется, много. Выходов много, и Арман заблудился.

Кто-то идет. Да, вон там, переходит дорогу. Арман подбегает к прохожему. Это турок, он знает немецкий, но не английский. В ту секунду Арман чувствует себя чужаком, будто весь город упрекает его за недостаточные старания. Он слепляет на ломаном немецком пару фраз: ему дали адрес, но он не знает, как идти. Конечно, он плутал и раньше, но в этот раз внутри зреет глухая тревога: что-то остро сосет в животе, как в детстве, когда он приезжал в летний лагерь. У него нет точек опоры, и теперь он не знает толком, кто он. Не знает, в какой кровати будет спать этой ночью. Все странно, и он не дома. Ему ужасно одиноко.

Тот прохожий знаками объясняет дорогу. Арман идет. Улица та; да, вот и дом Франца.

Тобиас с Францем сидят на кухне. И чистят овощи. На столе с краю – пузырек с бутиратом, шприц и графин с шипучими витаминами, будто дожидаются, когда их возьмут. Странный выходит натюрморт: овощные очистки, свежие, будто еще тронутые росой, и скромный наркоманский арсенал.

– Заходи, Арман, садись. Возьми там стул. Сделай себе пока жидкого, братишка. Ты голодный?

С первого дня их знакомства Тобиас берет на себя эту роль, заботится об Армане, старается дать все лучшее, в его понимании. Следит, чтобы он сел, закинулся и поел немного. Это материнская забота, быть может, и расшатанного, но чертовски искреннего человека. Он предлагает лучшее из того, что знает, для тела и души.

Арман слушается. Действия ему уже привычны. Глоток витаминов, шприц втягивает бутират. Ноль-восемь, самое то для начала. Смешивает его во рту с витаминами. Глотает и запивает еще, чтобы перебить вкус. Он привык к этому вкусу, причислил его к остальным. И прекрасно знает, что делает, что за вещество перед ним. Арман хорошо с ним знаком, потому что уже несколько месяцев пьет его каждый день. Он вошел в их узкий круг, теперь он посвященный. От этой мысли Арман чувствует какую-то неуместную гордость. Его уже называют G-star[18] в туалетах «Панорамы».

Он горд тем, как хорошо усвоил обычаи. Ему кажется, что он выбрал себе дорогу и идет по ней вместе с попутчиками.

Так что, да, он принимает дозу, едва придя к Францу, потому что доза эта – его собственная, его творение. Он играет в токсикомана, как некоторые играют в официанта в кафе[19]. Неверная походка, эстетика поз, культ поэзии форм, всего вещественного, – поэзии тех, кто живет ради удовольствия, ради неизведанных ощущений. В том и цель существования – безоглядный поиск наркотических наслаждений. Разве не все стремятся к удовольствию? Да и к чему еще стремиться в жизни? Для Армана все было просто, он никогда не переживал такого яркого удовольствия, как в этой, нынешней жизни. Хотя нет – наверное, еще когда любил Эмму. Но он потерял ее. И попросту пробует что-то другое. Никакого смысла тут нет. Будем жить ради того, что любим. Раньше это была Эмма, теперь – бутират. И этой страсти он отдается целиком. Его не волнует, насколько подходящий это образ жизни. Ему подходит, вот и все. Может, это временно, может, нет. Ну а пока он играет в официанта.

Они поели немного, потом пришла Астрид. Это подружка Тобиаса, она их подстрижет. Она работает парикмахером и принесла металлический чемоданчик со всем необходимым.

Все сидят за кухонным столом, болтают и закидываются. Играет музыка. Ленивое веселье.

Астрид двадцать пять. Она работает в восточной части города, в довольно пафосном салоне. Она брюнетка, скорее симпатичная: красота ее не сбивает с ног, но милые движения и то, как она смотрит, улыбается, делают ее обаятельной, даже трогательной. Румяные щечки, каре; такая окружит вас нежностью, вниманием и заботой хоть на парикмахерском кресле, хоть в постели. Может, кожа ее не источает невероятных ароматов, но она нежна – достаточно, чтобы ласкать ее всерьез. С такой красотой не будет великих приключений, но будет честная, милая жизнь.

Франц смотрит на нее, когда она говорит, смеется ее шуткам, хочет узнать ее, приобщиться к ее покою, к радости нежной простоты. Она любит стричь, это ее ремесло.

Пора за дело. Франц идет мочить голову, Тобиас несет стул в комнату, ставит напротив зеркала.

Она касается головы Франца и по-особому прихватывает пряди, оценивая длину: тремя пальцами, от корней до концов. Она все делает профессионально и изящно, с образцовой мягкостью.

Франц сидит и смотрит на нее в отражении. Вот она стоит сзади, пристально созерцая его волосы. Иногда взгляды их встречаются в зеркале; она улыбается на миг и возвращается к делу. Уже давно никто не заботился о Франце вот так, внимательно и бережно.

Она по-дружески оказывает ему услугу, хотя они знакомы считаные часы. Она подступает ближе, прислоняется животом к спинке стула, время от времени грудь ее задевает затылок Франца. Волнующая близость, почти как в танце; он – сидит лицом к зеркалу, она – стоит за ним. Он чувствует ее дыхание, чувствует, как она почти прижалась к нему сзади. Смотрит на нее в зеркало – и она видится ему красивой.

Стрижка кончена, они расходятся. Паркет устилают опавшие пряди, тайные свидетели той близости. Теперь очередь Армана, потом Тобиаса, но они – не кавалеры, танца не будет. Она подстрижет им волосы, и все.

[18] Сленговое (англ.) сокращение от «гангстер».

[19] Отсылка к очерку Сартра «Бытие и ничто». – Прим. ред.