Он не устал. Не голоден. Он ушел просто потому что вечер длился достаточно. Он вспоминает ту фразу у Гудиса, которую иногда лелеет в ладонях: «В какой-то миг становится так мерзко, что хочется все остановить»[14]. Вечер начинал портиться, Арман чувствовал, что все киснет, что ему здесь больше нечего ловить, кроме желтоватой тоски, что надо уходить, идти спать в свою постель.
Снаружи ночь. Будь там день, Арман бы не удивился. Уйдя от Привычного, он ушел и от Времени – друга или врага, трудно сказать. Есть такая песня – ее он и напевает: «Time won't let us stop»[15].
Он не спешит. Мысль о метро, о том, чтобы сидеть напротив людей, от которых не сбежишь, откровенно его тревожит. Ему милее улицы, дрейф пешехода, когда встречаешь прохожих, но они не могут смотреть на тебя долго. Они идут своей дорогой, тоже не зная толком куда. Тут нет тех лиц, что в метро, – вагонных судей.
Арману всегда нравилась обезличенность больших городов. В Париже ему в какой-то момент показалось, что он потерял ее, потому что болтался по одним и тем же улицам, одним и тем же барам. Но здесь можно не бояться встретить знакомого: вот она, свобода чужака.
Он слабо представляет, как идти. Башня на Александерплатц – хороший ориентир. Где бы ты ни был в Берлине, она всегда маячит на горизонте. Он идет на нее, такую прямую, такую реальную, отчего совсем не чувствует, что ступает по этим мостовым впервые. Дует ветер. Ему не холодно; осень нежна.
Иногда он пересекает улицы без фонарей, с пустырями по бокам. Вдали виднеется заправка, но нет ни прохожих, ни машин. Будто промзона прямо в центре города. Скромное обаяние индустрии.
Арман шагает к телевышке. Чувствует, как перекатывается в кармане пузырек с бутиратом. Где-то через час он будет дома.
XI
Тобиас с Францем ищут, с кем бы продолжить тусовку. Когда «Бергхайн» закрылся и они вышли на улицу, Арман их покинул. Они же остались стоять у входа, поджидая, когда выйдут остальные. Наверняка наметится афтепати.
С чего бы им останавливаться? Есть не хочется, они не устали.
Эти «афтеры», поскольку там собирается самый мутный сброд на земле, всегда имеют какой-то горьковатый привкус, от него жжет язык, жжет щеки. Как курить давно не чищенную трубку.
Они оказались у одного очень отдаленно знакомого парня, за малозначительным разговором.
Потом ушли.
Вот теперь есть хочется. Квартира Отто уже не так далеко. Там есть бекон. Идем.
XII
Еще слишком много амфетамина гуляло по артериям. Арман спал плохо. Тем прерывистым, тревожным сном жуткой усталости, которая борется с наркотиками, еще не до конца покинувшими внутренности.
Встав и сунув сигарету в зубы, он с умилением нашел на диване спящих Тобиаса и Франца – точно двух младенцев. Поскольку оба были в одежде, ничего эротического тут не было.
Отто тоже проснулся. Он пьет с Арманом чай за стойкой, в паре метров от дивана. Они говорят тихо, едва слышно, чтобы не разбудить спящих.
Арман упоминает про Сигрид. Отто улыбается. Может, в следующий раз он пойдет с ними.
XIII
Арман нашел неподалеку подходящую закусочную. Он будет каждый день работать там над рисунком, предварительно разделив с соседями по квартире омлет с полоской бекона.
Ему нравится дорога туда. По Шёнхаузер-аллее до Эберсвальдерштрассе, потом Кастаниен-аллее. На Кастаниен-аллее девушки красивее. Есть такие улицы – словно со своим ароматом. Арман любит ходить здесь, встречать их взгляды, улыбаться уголками глаз, как бы моргая.
Это привычный ему путь. Он уже знает витрины магазинов. Настольный футбол в парикмахерской, чудовищно дорогие велосипедные седла каштановой кожи Brooks, перед которыми он истекает слюной.
Магазины, потом Каштаниен-аллее со светловолосыми девушками, донер на углу, секонд-хенд с десятками советских футболок на витрине.
Вот, наконец, и закусочная. Небольшой зал с зелеными креслами, вроде русской гостиной. Свет теплый – не то что от энергосберегающих ламп, белый, жуткий, режущий глаза.
Вверху, на балкончике, есть один мраморный столик – курить можно только там. Арман садится. Официантка узнает его. Он заказывает по-немецки, Тобиас его научил:
– Hallo, ein Espresso, ein Aschenbecher und ein Chococroissant bitte[16].
Он гордится фразой, тем, что справился сам, и на местном языке, между прочим. Официантка улыбается ему. Махровый французский акцент кажется ей милым. Вскоре она возвращается со стеклянной пепельницей, кофе и круассаном с шоколадной начинкой. Она ставит все на стол, обронив простое et voilà[17] – по-французски, с тем особенно нежным и чувственным акцентом, с каким говорят молодые немки.
Она милая, эта официантка. Брюнетка, довольно высокая. В ней чувствуется мягкость. Как было бы славно лежать, обнимая ее, ощущая ее талию, ложбинку между грудей, крепкую и нежную кожу. В ней есть та спокойная чувственность, которая нравится Арману в женщинах. Ее живот, бедра, спина, в крапинках от родинок, – он почти чувствует их. Все ее тело напоминает Арману о том, чего у него нет, о лишениях одинокого мужчины, нехватке внимания и ласки. Кажется, будто она призывает, улыбается ему. Какая-то искра пробегает между ними, когда она подходит к столу с маленьким блестящим подносом. Это ощущает не только Арман – это их общее впечатление.
Она ставит пепельницу, кофе, круассан с шоколадом.
[14] Первая фраза дебютного романа Дэвида Гудиса «Отказ от помилования».
[15] Время не даст нам остановиться (англ.).
[16] Здравствуйте, будьте добры эспрессо, пепельницу и шоколадный круассан (нем.).
[17] Вот (фр.).