Жизнь и приключения Максима Горького по его рассказам: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но эти слова разъярили их еще более.

— Ты умрешь! Ты умрешь! — ревели они.

Данко смотрел на тех, ради которых он понес столько труда, и видел, что они — как звери. Много людей стояло вокруг него, и по лицам их видел Данко, что не будет ему от них пощады. В его сердце вскипело негодование, но Данко подавил его в себе. Он любил людей и даже в эту минуту не мог их оставить на гибель. Вспыхнуло его сердце огнем желания спасти их, вывести на легкий путь, и тогда в его очах засверкали лучи того могучего огня… А люди, увидя, как ярко разгорелись. его очи, насторожились, как волки, думая, что он будет бороться с ними, и стали плотнее окружать его, чтобы легче им было схватить и убить Данко.

Еще ярче загорелось в нем сердце.

А лес все пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь.

— Что сделаю я для людей?.. — сильнее грома крикнул Данко.

И вдруг он разорвал руками себе грудь, вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой. Оно пылало так ярко, как солнце, ярче солнца. И весь лес замолчал, освещенный этим факелом великой любви. Люди же, изумленные, стали как камни.

— Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям.

Они бросились за ним, очарованные, бежали быстро и смело, увлекаемые чудесным зрелищем горящего сердца. И теперь гибли, но гибли без жалоб и слез. А Данко все был впереди, и сердце его все пылало, пылало!

И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождем. Гроза была — там, сзади них, над лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах дождя, и золотом сверкала река… А из разорванной груди Данко горячей струей била кровь.

Кинул он взор вперед себя на ширь степи, кинул радостный взор на свободную и счастливую землю и засмеялся гордо. А потом упал и — умер. Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не видали, что еще пылает рядом с трупом Данко его смелое сердце…»

Кончив сказку, старуха задремала, а Алеша в радостном возбуждении думал о правде смелых и сильных, отдающих свою жизнь за счастье других. И так ли уж плохо кругом, если не только в сказке, но и в жизни есть — и будут — такие люди?

В степи было тихо и темно, море глухо шумело. Алеша лег на землю, прикрылся и крепко заснул, словно омытый и ободренный хорошею сказкой.

Кончилась работа, и нашему путнику предстоял дальнейший путь. Пересекая Бессарабию, добрался он и до Дуная, границы России. Однажды заночевал он на берегу, Черного моря, близ цыганского табора.

С моря дул влажный и холодный ветер, раздувая костер. Слева лежала безграничная степь, справа простиралось бесконечное море, а у костра сидел старый цыган, Макар Чудра. Он сторожил лошадей своего табора и тихо беседовал с Алешей. То, что его собеседник пришел из далекой России, его нимало не удивило.

— Так ты ходишь? — говорил он. — Это хорошо… Ты славную долю выбрал себе, сокол. Так и надо: ходи и — смотри, насмотрелся — ляг и умирай. Вот и все! Я вот, смотри, в пятьдесят восемь лет столько видел, что коли написать все это на бумаге, так в тысячу таких торб, как у тебя, не положишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И не скажешь. Ты и не знаешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди — и все тут.

И старый цыган, страстный бродяга, долго рассказывал Алеше разные истории с наказом помнить о том, что век свой нужно жить свободною птицей.

Потом Макар замолчал и, спрятав в кисет трубку, запахнул на груди чекмень. Накрапывал дождь, ветер стал сильнее, море рокотало глухо и сердито. Один за другим к угасающему костру подходили кони и, осмотрев сидящих у костра большими и умными глазами, неподвижно останавливались, окружая их плотным кольцом.

— Гоп, гоп, эгой! — крикнул им ласково Макар и, похлопав ладонью шею своего любимого вороного коня, сказал, обращаясь к Алеше:

— Спать пора!

Потом завернулся с головой в чекмень и, могуче вытянувшись на земле, умолк.

Два путешественника

Близилась осень, и Алеша, полный впечатлений, напитавшись ими, как пчела медом, стал подумывать о предстоящей зиме. Забрел он за весну и лето далеко. Пора было держать обратный путь.

На обратном пути он не отходил от моря. Жил с рыбаками на курене, работал на соляных промыслах, но все тяжелее доставался заработок. По всему югу бродили безработные люди, босяки, пришедшие из северных деревень и городов для трудной, но вольной, скитальческой жизни. Их нанимали на все работы, но побаивались, зная их беспокойный нрав.

Придя в Одессу, Алеша с партией босяков нанялся на разгрузку пароходов в порту.

Звон якорных цепей, грохот вагонов, подвозящих груз, металлический вопль железных листов, откуда-то падавших на камень мостовой, дребезжание телег, свистки пароходов, крики грузчиков и матросов — все сливалось в оглушительную музыку трудового дня. Люди, пыльные, оборванные, юркие, согнутые под тяжестью товаров, лежащих на их спинах, суетливо бегали то туда, то сюда в тучах пыли. Шум подавлял; пыль, раздражая ноздри, слепила глаза; зной пек тело и изнурял его.

И среди этой сутолоки и гомона Алеша заметил человека, с которым ему суждено было довольно близко познакомиться.

С виду это был молодой барчук. На нем был модный клетчатый костюм и черная шляпа, в руках палка с набалдашником. Что он делал в порту, Алеше было непонятно. Он даже положительно необъясним был там, в гавани, среди свиста пароходов и локомотивов, звона цепей и криков рабочих. Все были озабочены, утомлены, все бегали в пыли и поту, кричали, ругались, а эта фигура тут же медленно расхаживала с мертвенно-скучным лицом, равнодушная ко всему, всем чужая.

Алеше незнакомец был любопытен, но ему, в костюме босяка, с лямкой грузчика на спине и перепачканному в угольной пыли, трудно было вызвать такого франта на разговор.