Зазвонил телефон. Тот самый. Прямой.
Секретарь райкома Рубен Арменян приглашал Георгия для беседы.
О предмете разговора спрашивать не полагалось. На правах старого знакомства, почти дружбы Георгий попытался узнать, о чем пойдет речь, но ему ответили дружелюбно и уклончиво:
— Ты что, не хочешь со мной встретиться? Приходи — поговорим.
Георгий не раз являлся сюда званый и незваный. Он всех здесь знал, и его все знали. Секретарша Арменяна улыбнулась ему, и если на этот раз улыбка показалась сдержанной, то скорее всего потому, что скрывала выпавший зуб — еще одну заметку аккуратного времени.
Секретарь райкома, как всегда, поднялся из-за стола, неся вперед дружески протянутую руку. Потом сели, разделенные письменным столом, протянули друг другу сигареты, перекинулись необязательными фразами.
— Ну, как дела на объектах? — наконец спросил Арменян.
Это тоже был только подступ к делу, но уже более близкий.
— Что тебя конкретно интересует? Выполнение планов? Так это есть в сводках.
Рубен засмеялся. Потом, сразу прервав смех, встал с кресла и зашагал по кабинету:
— Понимаешь, Георгий, вот тут какое дело. Мне предстоит доклад на нашей районной партийной конференции. Ну, референты подготовили материал. И получается, что по четырем основным разделам доклада в качестве отрицательного примера проходишь ты.
Он снова сел за стол, отшвырнул пустую коробку из-под сигарет, не глядя нащупал новую пачку, попутно пожаловался: «Много курю…»
— Так вот, каждый факт в отдельности имеет свое объяснение, но когда они выстраиваются в систему, это, знаешь, настораживает…
— Что именно тебя настораживает? — спросил Георгий.
— Скажу. Для этого и встретились. Нового ты, конечно, ничего не услышишь. Но все-таки… Первый факт — пожар на участке. Недосмотр, убытки. Ваш объект. Ладно. Пропустим. Второй случай — злоупотребление, мошенничество, спекуляция. Опять каким-то боком твое имя. Я уже думаю: что это он там не может навести порядок? Потом — погиб человек. На самом ответственном, самом, я бы сказал, высоком объекте, который должен стать всенародной стройкой, куда мы сегодня призываем молодежь, комсомольцев. Я интересовался, конечно. Причины мне известны. Виновных как будто нет. И все-таки от фактов не уйдешь. Человек погиб.
Ему действительно было неприятно. И трудно. Особенно трудно говорить еще об одном пункте, где тоже упоминалось имя Георгия:
— В твои семейные дела я не могу вмешиваться. Это осуждено даже нашими писателями в их талантливых произведениях. — Арменян улыбнулся. — Но кое-какие условности еще существуют в нашем общественном укладе. Ими пренебрегать нельзя…
— Я понимаю, — порывался сказать Георгий, — я понимаю…
Он хотел прекратить этот разговор, пообещав все, что угодно. Но Арменян, которому все это тоже было явно не по душе, считал своим долгом довести дело до конца:
— Отношения надо оформить, Георгий. Ты ставишь в ложное положение и прежнюю и новую семью. Я представляю себе, как неприятно проходить через все эти инстанции. Суд, то, се… Хорошо, что в газете больше не публикуем. Но что делать? Я тебе дружески советую — оформи. Сейчас у твоей фактической жены никаких прав. Случись с тобой что-нибудь, кто она? Ни общественного лица, ни имущественного положения. Об этом ты должен подумать.
— Дружно вы меня хороните, — горько сказал Георгий, — и как-то очень согласованно. Неужели моя жена была у тебя? Грандиозно!
— Какое это имеет значение?
— Для тебя, может быть, и не имеет. А для меня имеет.
— Дело не в ней. Знаешь, как народ воспринимает такие вещи? Я не говорю, что ты должен чему-то подчинить свою жизнь…
— В общем, я понял. Надо войти в рамки законности.
— Вот-вот. Ну, а теперь, думаешь, все? — Рубен засмеялся. — Что у вас со строительством комбината? Вы, говорят, его в обход проекта ведете? — пошутил он.
Это начался уже совсем другой, нужный разговор, и хотя Георгию поначалу было трудно обрести прежнюю дружескую независимость, дальше пошло легче. Арменяна не приходилось убеждать, что туфовая облицовка и базальтовый цоколь во всех отношениях лучше бетонных оштукатуренных коробок. В этом деле Георгий мог рассчитывать на поддержку Арменяна.
Доклад, уже готовый, отпечатанный на отличной бумаге, лежал на столе Арменяна и в какой-то степени подкреплял его напутственное обращение:
— А все-таки подумай. Когда я все это сопоставил, у меня и такая мысль мелькнула: а не упустили ли мы где-то тебя, Георгий? Нет ли в этом и нашей вины?
— Очень может быть, — сказал Георгий. — И мне как-то легче думать, что не я один виноват.