— Мы рады, — сказала Гаянка, — дай двадцать копеек, мне тетради надо купить.
Она стала не то чтобы самостоятельная, а словно обособленная. У нее образовался свой мир, и Гаяна отталкивала от себя все, что могло нарушить гармонию этого мира. Так, узнав о смерти бабушки Заруи, она ни о чем не спросила Нину и больше никогда ни разу не вспомнила и не заговорила о бабушке.
«Георгий!» — с горечью думала Нина. Он тоже умел отстранять от себя все, что нарушало его внутреннее равновесие.
Артюша тоже молчал, но совсем иначе. Нину угнетало выражение горечи на детском лице. Спрашивать она не могла. Ей нечего было предложить мальчику.
Перед новой работой надо было навести порядок в запущенном хозяйстве. Стирка, посуда, полы. Потом глажка, штопка.
Из чемоданчика Гаяны Нина выгребла кучу носков, скомканных рубашонок и платьев. Чистое, грязное — все вместе. Гаяна аккуратностью не отличалась. У Артюши в ящике было больше порядка, но его клетчатые рубахи давно не стирались. Нина вытащила майки, джинсы, трусики. Привычно освобождала карманы от хлама. Клапан зеленой рубашки оказался застегнутым на английскую булавку. Она отстегнула булавку и вынула письмо Георгия, то самое, в котором он писал о смерти бабушки Заруи, описывал ее похороны и вскользь упоминал о ее комнате, которая осталась за Артюшей.
Письма Георгия всегда лежали в тумбочке у кровати Нины. Мальчик взял себе это письмо. В том же кармане она нашла тщательно сложенные деньги — трешку, две рублевки и немного серебряной мелочи. В самом уголке кармана лежали две скрученные в трубочку квитанции от заказных писем. Ей не надо было даже смотреть, она знала, кому они адресованы.
Артюша принес воду. Он поставил ведра на пол и подошел к Нине, глядя на ее руки, держащие письмо и деньги.
Нина молча положила перед ним бумажки, серебро, квитанции и сверху письмо. Потом стала собирать белье.
— Нина, — позвал он хрипло, — мы теперь всегда будем здесь жить?
— Тебе плохо здесь? — спросила она.
— Я хочу уехать. Уедем отсюда.
— Я не могу сейчас уехать. Но если тебе так плохо, я отправлю тебя.
— Куда? — осторожно спросил он.
— Домой. Куда же еще?
— Я не могу один.
— Ты хотел уехать один, — сказала Нина, — ты для этого собирал деньги?
— Я хотел для всех, но деньги трудно собираются. Гаянке уже надо настоящий взрослый билет. Уедем, Нина…
От подступающих слез, от едкой жалости было одно испытанное средство — обыденный, спокойный разговор, между делом. Она стала отделять белое от цветного.
— Растапливай печку. Если уж так, для чего же тебе здесь оставаться? Гаянка привыкла, я думала, и ты привыкнешь.
— Здесь очень плохие люди.
Нельзя было спрашивать подробней. О многом она догадывалась.
— Плохие везде есть. Зато здесь у нас много друзей.
— У меня здесь нет друзей.
— Нашлись бы. Но тебе хочется уехать.
— Я не могу без тебя.
Артюша наклонился к печке, чтоб она не видела его лица.
— Я послал ему два письма, а он ничего мне не ответил. Ничего.
— О чем?
— Я хотел, чтоб он приехал за нами, а он не приехал.