— Это наша повседневность. Это вам неинтересно. Водяное зеркало нашего моря будет в шестьдесят два гектара…
— Цемент опять не завезли. Этот жулик Саркис наш цемент на Гюмет перебрасывает. А Бамбулян говорит: «Где вы, где техника?.. Ваш объем работ одной лопатой делают…»
— Ладно, — Георгий подхватил под руку Эвнику, — мы сейчас доедем до деревни и спустимся к вам. Андраник работает?
— Я сейчас вниз пойду, — заявил Симон, глядя в сторону.
— Тогда, Амо, садись, поедем с нами, — распорядился Георгий.
Симон пошел под гору грузно и неловко, но так быстро, что за ним еле поспевал Гриша. А они снова поехали по берегу будущего моря, и в окна машины бил ветер, пока еще пахнущий степью.
Вблизи деревня показалась не такой уж маленькой. Стояла она в низинке, когда-то, видимо, у самого берега реки, которая потом увильнула от нее на полкилометра. Накатанная дорога вела от деревни к городским домам. Дети из этой деревни бегали в городскую школу, молодые люди учились или работали в городе, а все-таки это была старая армянская деревня, овеянная дымком высохших виноградных лоз, обесцвеченная горячим солнцем.
Машина остановилась на одной из улочек. Георгий и Оник захотели пить. Им вынесли холодную воду в старинной медной кружке. На улице неизвестно откуда появились старухи. Одна из них, с прялкой в темной руке, преградила Георгию дорогу.
— Ай, инженеры-начальники, — сказала она, — ай, дети мои, не могли вы немного подождать, пока я умру?
Старик, который принес Георгию воду, придвинулся ближе. Встали в кружок потесней старые женщины.
— Почему очаг моих предков должна затопить вода? — горестно сказала старуха. — Почему могилы моих отцов должна скрыть вода? Я здесь родилась, здесь хочу умереть.
Женщины негромко, тоненько запричитали, замирая, когда говорила старуха с прялкой, и повышая голоса, когда она умолкала.
— Мать моя, — сказал Оник, почтительно прижимая руку к груди, — для чего нам ждать твоей смерти? Живи на новом месте, в новом доме еще сто лет.
— Ах, что мне новый дом, — скорбно всхлипнула женщина, — лучше стану я жертвой старого, который ты хочешь затопить!
— Разве ты не знаешь, что такое вода, мать? Разве ты не должна думать о будущем своих внуков? Море принесет прохладу, вода даст жизнь садам…
Оник говорил долго, легко и правильно, но женщины смотрели не на него, а на молчащего Георгия и к Георгию обращали свои жалобные вздохи.
Он понимал тщету их горя. Но понимал и то, что для стариков оно было настоящим горем. На него смотрели глаза скорбной тревоги.
Крупная старуха с толстыми бровями и черными усиками бесцеремонно сказала неумолкающему Онику:
— Тебя послушали. Посмотрим, что другой скажет.
Георгий жалел этих женщин. Он хотел бы бережно и любовно внушить им убеждение своего сердца и разума. Невозможность этого его раздражала.
— Чем я вас могу утешить? — сказал он. — Пообещаю, что мы свернем работы, бросим все, что сделано, и уйдем отсюда? Вы знаете, что я не могу вам этого сказать. Не в моей это власти, и не хочу я этого. А скажу я вам одно: так надо.
Мастер Амо решил положить конец этой беседе.
— Женщины, вы что, с ума посходили? Рассыпайтесь по своим делам! — неожиданно властным голосом распорядился он, выйдя из машины.
Старухи, от века покорные мужскому окрику, завздыхали, зашевелились, и кольцо их вокруг Георгия распалось.
— А что нам делать, — уже буднично-сварливо отозвалась одна из них, — и не поговорить? И не спросить?
— У своего исполкома спрашивайте. Тысячу раз вам все объясняли. При чем тут инженер, понимаешь, глупые женщины… Инженер что вам сделает…
Женщины разбрелись. Прялка на ходу закружилась в руках высохшей старухи, другая защипала клок шерсти, вытащенный из кармана, третья подхватила с земли сопливого малыша.
Кто-то выкрикнул уже без сердца:
— Другого места для моря не нашли… Одна наша деревня осталась…
— Вот я вас! — напутствовал их мастер Амо. — Это такой народ, им ноготь покажи — голову оторвут.