— Учтите, что туф нам обойдется дешевле, — вставляет Суринов.
— А я и обсуждать этого не буду.
— Но вы согласны, что туф во всех отношениях удобнее?
— Какое это имеет значение?
— Огромное! — возмутился Георгий. — Туф у нас под рукой. Он легкий, пластичный, красивый. Вы нам предлагаете серую бетонную коробку. Это хорошо там, где нет других материалов. Но не в Армении. Нас народ осмеет и осудит. Мы на это не пойдем.
— Пожалуйста, пожалуйста, — пожал плечами Андрей Саввич, — только без нас. На свое усмотрение.
Он отлично знал, что это невозможно. И разговор продолжался.
Рабочий день давно кончился. Опустел и затих большой дом Гидростроя. Только секретарша Георгия допечатывала что-то в приемной, и стук ее машинки гулко раздавался в тишине.
— Можно подумать, мы требуем сверхъестественного, — Георгий уже злился. — Предлагаем экономичные, доступные улучшения проекта. Базальтовый цоколь, например, просто необходимость. А если мы создадим вам экономию?
Но москвичу надоел бесплодный спор:
— Неужели вы думаете, что я дурак и ничего не понимаю? Меня не надо убеждать, что малиновый или оранжевый туф красивее и экономичнее. Я все-таки инженер. Но о бетоне есть постановление, мы его применяем и не обсуждаем этот вопрос.
— А мы будем его обсуждать и постараемся убедить Главпроект.
— Попытайтесь. Только мне кажется, что это значительно изменит вам сроки строительства.
У него был большой козырь в руках — время. И он это отлично понимал.
— Есть у нас, конечно, выход, — задумчиво сказал Георгий.
— Мы не потерпим никаких отклонений от проекта, — немедленно отреагировал Андрей Саввич.
Суринов вопросительно посмотрел на Георгия.
— Об этом мы еще подумаем.
Георгий видел Ахтульскую ГЭС — первое, трудное свое детище, станцию, вознесенную на пологие высоты. Там, где солнце окрашивает землю в багровые и желтые цвета, где перекрестки дорог сторожат каменные вишапы, серая, бетонная коробка будет выглядеть чуждым, инородным телом. Нельзя было допустить такого начала в строительстве большого химического комбината. Возведенный на Ахтульской ГЭС, он станет частью ее вечного пейзажа.
— Если мы сейчас на это согласимся, то придет день, когда мы об этом горько пожалеем.
Георгий мог не говорить этого Суринову и Симону. Оба они отлично все понимали. А для Андрея Саввича проект завода был делом, которое он должен был провернуть в очередной командировке, и он досадовал на то, что заказчики так упорствуют в своих капризах.
Недовольный, он собрал чертежи. Суринов ушел вместе с ним, дипломатичными фразами смягчая создавшуюся неловкость.
— Слишком большую машину придется в ход пустить, а времени нет. А ты что молчишь, — набросился Георгий на Симона, — тебя это не касается? Или ты больной?
— Почему больной? — Стоя у окна, Симон смотрел себе на ноги.
— Ну, не знаю. Обсуждается один из важнейших наших объектов, а из тебя слова не вытянешь.
— Ты говорил.
— Мало ли, что я…
— Кто живет у тебя в доме? — вдруг спросил Симон.
«Неужели это надо объяснять?» — подумал Георгий. Было удивительно, что еще никто ничего не знал. Все переменилось в его жизни, а люди об этом не знали.
Надо было ответить просто и коротко, но первым заговорил Симон: