Стояла дачка на расчищенном, светлом месте. Окна глядели на зеленый лес. В первую же весну зацвели яблоневые деревца. Пусть всего по два-три цветочка, а смотреть приятно.
Но ведь не выходит так, чтоб все было по-честному, по-уговоренному.
Сосед приковылял, когда Петр Савельевич сажал тоненькие вишенки.
— Неладно получается, — сказал он сумрачно, — участок пополам поделить надо.
И уперся на этом. Никаких резонов не признал. От своих прежних слов начисто отказался. Подавай ему двенадцать соток. Но ведь дом строен на четыре комнаты. На каждую комнату падет по пять соток, если по справедливости.
Первый разговор кончился криком. На второй день жены поскандалили. Петр Савельевич понял, что так дело не пойдет. Дисциплина в нем взяла верх. Подавил он обиду и сказал без всякой злобы:
— Ну вот что: ты майор и я майор. Ты меня уважаешь, и я тебя уважаю. Для чего нам ссориться? Давай подадим в суд. Как присудит суд, так и подчинимся.
Суд решил в пользу соседа. Сколько трудов пропало! Яблоньки едва прижились, едва расцвели, пришлось опять их переносить. Ну, а землю, которую удобрял и песком, и известью, и торфом, с собой не заберешь. Осталась она соседу. Жена плакала. Тесть по-всякому поносил майора. Петр Савельевич и виду не подавал: и здоровался, и беседовал…
Вор был здоровый, рослый. Сопротивляйся он — так еще неизвестно, кто кого осилил бы. Но от страха парень весь обмяк.
— Бей меня, дядечка, дорогой, бей, — сипел вор, — шибче бей!
— Сволочь!
— Бей еще… Только в милицию не веди… Убей на месте — слова не скажу…
— Встань, пакость!
Вор поднялся, втягивая голову в плечи, готовый принять удар. Только руки его вздрагивали от желания защищаться, хоть заслонить лицо.
Петр Савельевич больше не стал его бить.
— Клади кролей, откуда взял!
С лопатой в руках он неотрывно следил за каждым движением парня. Его не обманывала суетливая готовность, с которой вор рассовывал кроликов по клеткам и даже пытался приладить к дверцам сорванные замки. В любую минуту Петр Савельевич ждал рывка, удара, подножки, готовился к этому и, едва парень разогнулся, снова вывернул ему руки:
— Иди давай!
— Куда, дядечка, куда ведешь?
— Куда следует.
Парень завыл и повалился на землю. В клетках опять забились кролики. Темные верхушки деревьев качались и скрипели. Хорошо, если вор один, а если где-нибудь за елкой сидит его приятель? Время такое, что на дачах мало кто живет, все больше старики да старухи…
Первая клубника со своих грядок вызывала умиление. Верно сказал тесть:
— За эти ягодки десять рублей дать дорого, а отдать их за десять рублей — дешево…
Много было возни с этой клубникой, с этой землей, которая от начала времен заросла лесными травами. Под войлоком корней лежал серый, твердый, как асфальт, глинозем. Первый год сорняки лезли так, что перепалывать приходилось каждые три дня. Жена Петра Савельевича весь отпуск просидела на грядках, руки стерла до крови.
— Не захочешь этой и ягоды, — жаловалась она.
А когда наварила трехлитровые пузыри варенья да закатала тридцать консервных баночек компота на зиму, так небось была довольна.
И поели вдоволь. Гости приезжали. Больше всего к тестю. У него внук женился. Приехали в одно воскресенье молодые с братьями, сватьями, с тетками и детками. Ходили по участку, осматривали. Тесть, конечно, угощал.
— Рвите, ешьте, чего там, свое, не купленное. На рынке она небось кусается, а у нас она тихая, прирученная.
Ну, и не стеснялись. Свои же! Ребятишки и смородину зеленую оборвали, и яблоки с молодых яблонь посбивали. И вроде сказать неудобно.
— Ну и какая от этой родни польза? — выговаривал Петр Савельевич жене. — Они тебе сочувствуют? Кто-нибудь в апреле, скажем, приехал хоть раз: не надо ли, мол, что помочь? А в июле они все тут.