Алена кричала с крыльца, что пора за стол, а Нина с детьми все стояли, завороженные красивой работой.
— Я тоже хочу так, я тоже, мама, — заныла Гаянка.
— А вот уже и Николай Богданович бежит, — сказала Тася.
И только тогда Нина повела детей в дом.
Николай ел много, не разбираясь, как каждый наработавшийся за день мужчина. Настроение у него уже переменилось. Приезжало начальство, похвалили новый корпус турбазы, и Николай долго рассказывал об этом Алене, требуя ее неослабного внимания.
— А Магомаеву это, конечно, не понравилось, так он все уводит, уводит Бабича и Эсенова. Я говорю: вы хоть взгляните внутрь, на отделку, а он их к парникам тащит. Ну что там, в парниках, смотреть? А сам мне мигает. Я, мол, в твою пользу их увел, там у тебя лежаки в два яруса, кто знает, как к этому отнесутся… Ты меня слышишь?
— Конечно, слышу.
— Я рассказываю, а ты ложкой по кастрюле скребешь.
— Что ж мне теперь, не есть, не дышать?
Снова назревал раздор. Нина спросила первое, что пришло в голову:
— Николай, а что за ярусы там у тебя?
Он отвлекся и стал объяснять, какое это нужное приспособление для турбазы, особенно в летние месяцы и в зимний сезон, когда наплыв и турбаза прямо-таки трещит, а двухъярусные койки, вроде спальных вагонов, сразу удваивают число мест. Николай на свой риск оборудовал ими несколько комнат в новом корпусе, но, как всегда, нашлись злопыхатели и консерваторы.
— Говорят, будто лагерь напоминает нары тюремные, — горячо размахивала руками Алена. — Нет, ты посуди, кому напоминает? Туристам, которые приезжают, самое большее по двадцать лет. Они никаких лагерей и не видели и, даст бог, никогда не увидят.
Вмешался Николай:
— И потом, какие они тюремные? Светлые, чистые… Разве тюрьмы такие бывают?
— Коля! — предостерегающе окликнула Алена.
В дверях стояла Тася, уже опять в полосатом платье, умытая, подмазанная.
— Ну, я пошла, Алена Ивановна. Если Веночка вам не нужен, я его с собой возьму — овес донести.
— Ты сядь, пообедай.
— Спасибо. Я с мамой обедала.
Она постояла, пока Вена поднялся из-за стола, одернул курточку, нашел свою фуражку.
— Вена, ты еще придешь? Придешь? — умолял Артюша.
— Нет, сегодня он больше не придет. Ему еще надо бабушке помочь.
Они ушли, и Алена стала точить Николая:
— Ты хоть вокруг глядел бы. «Тюремные» да «тюремные», а она в дверях. Вот привадила к дому!
— Да ну тебя, в самом деле. Не могу я при каждом слове оглядываться.
— Что же делать, — неожиданно покорно вздохнула Алена, — и ей жить надо. Устроил бы ты ее на работу.
— Да говорил уже тысячу раз. Не хочет Магомаев. А прямо не скажет. Знаешь, какая у него привычка: не сегодня, не завтра, а там еще погоди. И во всем так. Поверишь, Нина, до того трудно работать. За все отвечаю, а прав никаких. И чуть что — напоминают: ты, мол, на нашей земле всем пользовался, когда нас не было. Как будто я виноват.
— Ни в чем мы перед ними не виноваты, а все-таки опускали глаза, когда они вернулись.
— С чего мне глаза опускать? Я, что ли, их выселял?