За дверью стояла Эвника. Стояла, наклонив голову к плечу, готовая в любой миг отпрянуть и убежать. Долго, десятки лет, он ее ждал. Не имело никакого значения его заспанное лицо, мятая рубаха, всклокоченная голова. Он не думал об этом, и она не должна была этого замечать.
Хриплым голосом он сказал:
— Ну, входи. — Его протянутая рука дрожала. Он напряг мускулы — рука все равно дрожала, первый раз в жизни непослушная его воле. — Я знаю, что тебе было трудно прийти сегодня. Трудно решиться. Не каждая это сделала бы. Но ты ни на кого не похожа. Взяла и пришла ночью, такая смелая, такая щедрая…
Глаза Эвники расширились навстречу его словам. Они всегда озарялись, оживали и гасли от его слов.
Еще очень давно, в детстве, он сказал ей, что она слушает глазами. Он усомнился в том, что у нее есть уши, и протянул руку, чтобы откинуть ее прямые черные волосы. Ему хотелось тронуть ее волосы, ее щеку, ее платье. Она отпрыгнула и убежала.
Тогда он написал на листке тетради: «Я люблю Эвнику». И положил бумагу под тумбу письменного стола. Иногда он вынимал и читал эту записку. Скоро его замучила эта тайна, и он сказал своей сестре:
— Вот здесь лежит письмо. Прочти его.
Сестре было двенадцать. Георгию — четырнадцать.
— Какая Эвника? — спросила сестра. — Она в каком классе?
Но он уже пожалел, что открылся, и порвал записку:
— Ничего не говори. Молчи.
Его мучило, что он не имел никакого отношения к ее жизни. Она жила независимо от него и не думала о нем. По вечерам он приходил к ее дому. В парадном, высоко на стене, висел щит — распределитель электроэнергии. Изловчившись, Георгий подпрыгивал и выключал рубильник ее квартиры. Иногда во имя дружбы это проделывали Симон или Ваня.
Эвника знала, в чем дело. Однажды она остановилась на улице, дождалась, пока он поравнялся с ней, и деловито сообщила:
— Мой отец сказал, что изобьет тебя как собаку, если ты еще раз выключишь нам свет.
Он мотнул головой.
— Ты сумасшедший, что ли?
Она смотрела на него с той же улыбкой, какой улыбалась сейчас, через двадцать с лишним лет.
— Ты подумай, нам никуда не надо торопиться, — сказал Георгий, — первый раз в жизни мы не должны расставаться.
Ему хотелось и говорить с ней, и молчать, стоя на коленях возле тахты, и бежать на улицу, чтобы тут же вернуться, зная, что Эвника в его доме.
— Хочешь, я покажу тебе комнаты?
Георгий знал каждое ее движение. Знал, как она поправляет волосы, как смотрится в зеркало, всегда оттягивая верхнюю губу и щуря глаза. Он знал, что в гневе или страхе она закрывает лицо ладонью, а смеясь, запрокидывает голову. Все, что составляло ее сущность, ее отличие, он запоминал и берег с далеких времен. И сейчас, когда Эвника, вытянув ногу, не глядя, искала на полу свою лодочку, он угадывал, как она, повертев пяткой, утвердится на высоких каблуках и чуть притопнет для устойчивости.
Тогда он подхватил ее сзади за локти и, почти оторвав от земли, повел по комнатам.
— Видишь, здесь сразу же надо будет вставлять стекла.
— Ах, если бы только это…
— Не бойся, — его руки задрожали от сдерживаемой силы и нежности, — никто не виноват.
— Никого еще не было, когда мы уже любили друг друга!
— Тебе не надо оправдываться. Видишь, книги еще не разобраны. Они просто поставлены на полки кое-как. А это ковры. Их засыпали нафталином и сложили. Надо будет куда-нибудь на лето пристроить. В антресоль, что ли.
— Какие ковры? — удивленно спросила она.
— Один на тахту, другой — на пол.
На кухне холодильник до сих пор был открыт. Эвника тихо высвободилась из рук Георгия и присела на подоконник. Она никогда не садилась, а пристраивалась где-нибудь на краешке, подвернув под себя ноги.