— Ну хоть тройчатки дайте.
— Ходят тут, адвокаты, — недовольно ворчала Шура, но все-таки понесла в палату пузырек.
Одиннадцать — глухая ночь по больничному времени. Палаты спали. Только в профессорской светились матовые слепые стекла. Иван Федорович писал свою диссертацию.
Зоя не решилась бы постучать в его дверь. Она стояла, покачиваясь на костылях, и ее тень от настенного бокового плафона металась по стеклу кабинета. И профессор вышел не потому, что его беспокоила темная тень на стекле, и даже не потому, что ему захотелось чаю, а именно потому, что Зое нужно было поговорить с ним один на один.
Иван Федорович стоял на пороге, держа в руках массивный подстаканник с гравировкой — явно подношение благодарного больного. Прищурясь, он смотрел в глубину коридора, и, будто почуяв его призыв, из палаты выскочила Шура.
— Я бы чаю выпил, — попросил Иван Федорович.
— Сейчас принесу, — готовно отозвалась она. И сердито обратилась к Зое: — Почему не в палате? Спать надо. Порядок существует.
— Ладно, Шурочка, — благодушно сказал Иван Федорович, — вот чаю — это хорошо бы.
Мельком взглянув на Зою, он мог сейчас повернуться, уйти, и удобный миг был бы упущен. Но Иван Федорович стоял, потирая уже заросший за день подбородок.
Зоя призвала всю свою трезвость, чтоб низвести его до уровня обыкновенного мужчины и заговорить с ним непринужденно, на равных. Для этого ей надо было забыть про свой больничный халат, нечесаные волосы и про многое другое, кроме розовых туфель с помпонами, которые по больничным правилам являлись скорей криминалом.
— Почему вы не хотите меня выписывать, Иван Федорович?
Все-таки вопрос прозвучал не твердо, как хотелось, а скорее жалобно.
— Не хочу? — переспросил он. — Да будь моя воля, я бы завтра же всех повыписывал.
— Поставим вопрос иначе, — не унималась Зоя, — по какой причине меня задерживают в больнице?
Шура принесла чай. Иван Федорович взял подстаканник и посторонился от двери:
— А ну, пройдите. Я посмотрю, как вы ходите.
Стараясь не торопиться, Зоя вошла в кабинет.
«Никакой совести», — услышала она за собой Шурино шипенье.
Иван Федорович закрыл дверь. Под его взглядом она старательно дошла до стола, сложила костыли и села.
— За другое место не ручаюсь, но в этом уж никогда теперь не сломается.
Он был доволен, как творец, создавший художественную ценность.
— Ну, раз так, вы смело можете меня выписать.
Иван Федорович склонил голову набок и посмотрел на нее с веселым любопытством, которое стерло усталость с его большого, открытого лица.
— Я знаю, у вас существует какое-то очень странное представление о том, что со мной произошло…
Он повернул голову на другую сторону.
— Странное и совершенно неправильное, — повторила Зоя. — Уж поверьте, Иван Федорович, не было того, что вы думаете!
— Ну и хорошо, если не было, — решительно сказал он.
— И не надо меня больше задерживать.
— Пожалуйста.
В этом коротком, суховатом «пожалуйста» Зое почудилась невысказанная, но справедливая обида. Она увидела себя со стороны — эгоистичное, неблагодарное существо. Каким бы ни был ее мир, но отсюда она уйдет, а ему никуда не деться от человеческого страдания, от жестокой ответственности, от тяжких больничных запахов, от этого бедного кабинета.