Клавдия Степановна этого не заметила:
— Трудно без телефона. Может, разрешат? Мои ребята за полчаса провели бы.
— Вы вроде Наташки. Девчонка одна тут лежала. Все о телевизоре мечтала.
— И телевизор неплохо. Должно какое-то отвлечение от боли людям быть.
16
В этот день Зоя впервые так долго была на ногах. Она улеглась в свою постель, как усталый зверь заползает в привычное логово. Койка создавала иллюзию одиночества, а закрытые глаза, по законам палатной этики, значили то же, что табличка на дверях дома: «Не беспокоить».
В том, что она завтра уедет из больницы, Зоя не сомневалась. Ей только хотелось скорее пройти через праздничность этого события. Чтобы все приветственные возгласы, охи, ахи, визиты и даже встреча с Сережей были уже позади, потому что за этим должна была наступить ее настоящая, смутно еще видимая жизнь.
Сегодня она отдала, отшвырнула свое главное, приобретенное за время болезни оружие. Оно было вроде детского пугача — фальшивым. И все последние годы ее жизни были фальшивыми. День за днем она заставляла себя молчать и ждала. Ждала, когда исчерпается, пройдет это увлечение, прихоть, порыв. Жизненный опыт заставлял ее верить — все подобные чувства угасают тем скорее, чем меньше им противостоять.
Ничего не прошло. Она снова видела Леонида, самозабвенно прижимающего к уху телефонную трубку, и снова плакала от тяжелой несправедливости.
Ведь только она одна, Зоя, знала, что ему надо. Обдуманно, неустанно работала над устройством их жизни, над обогащением его души. Не карьера, не заработок, а только выявление и развитие всех возможностей — вот о чем была ее забота.
И сейчас видимость благополучия можно тянуть и тянуть. Но к чему?
Теперь ее ждет одинокая жизнь с подрастающим сыном, которому скоро не будет до матери никакого дела.
Подростки, особенно мальчики, плохо управляемы. У них свое время, своя жизнь.
«Все ничего, но ужасно тоскливо одной возвращаться из театра» — глупые слова, услышанные давно от малознакомой женщины. В них заключено жалкое, мелкое, бабье, но как от этого отрешиться? Как сделать себя неуязвимой? Как собрать свой внутренний мир для сознания правоты и гордости своего одиночества?
Трудно отдать единственного, родного человека, который с юности разделял с тобой и радости и тяготы жизни.
«А ведь его еще и в спину подтолкнуть придется», — невесело усмехнулась про себя Зоя. И снова возмущение, боль и протест вылились в безответные вопросы: за что? почему?
Так и не могла она понять, чего не хватало ее мужу в ее доме.
А затем неотвязно приходило и укреплялось трезвое, жесткое решение:
«И упакуешь, и в спину подтолкнешь…»
Рядом глухо стонала женщина.
— Сил нет терпеть, как больно, — сказала она, как только Зоя открыла глаза, — и почему ни один врач не идет? Надо же помощь дать.
Зоя вспомнила свои первые часы в этой палате:
— Сейчас вам ничем не помогут. Терпите.
— Как же так? Во всех газетах пишут, какие успехи у медицины. А тут, значит, ничего не сделают?
— Вы можете быть уверены, что вас вылечат. Но здесь свои законы. Сегодня вам врач не нужен.
— Как же не нужен, когда больно? И гипс очень туго наложили, давит, аж кровь стучит.
— Кажется это, — тихо сказала Анна Николаевна.
— И всю спину разломило…
Сознавая бесполезность своего действия, Зоя поднялась на костыли и пошла к дежурной сестре.
— А что я ей сделаю? — резонно сказала Шурочка. — Вы же сами отлично знаете. Укол без назначения не имею права, да и ни к чему. А валерьянка ей не поможет.