Она молчала.
— В мире идет великая переоценка ценностей. В век тарантасов и самоваров формула: «Я другому отдана и буду век ему верна» — была эталоном женской добродетели. Но ведь в Эпоху завоевания атома человеческая сущность не могла не измениться, Ксаночка. Сейчас иные критерии…
— Убедительно, — сказала она. — Значит, совесть, честь, долг — все меняется? И все к худшему?
Алексей Андреевич прикрыл глаза рукой.
— Еще только сегодня утром мне казалось, что кончилось мое одиночество. А мне ведь тоже нужно человеческое тепло…
— У вас есть сын.
— Меня казнят за это? Там так мало моего сердца…
Этим он хотел успокоить Ксению!
— Почему вы его так бережете, свое сердце? — она сказала это очень громко.
Проснулась Евгения Михайловна. Привыкшая подкреплять себя коротким сном, она засыпала и просыпалась внезапно и легко.
— Как же сердце не беречь? Его беречь надо. Оно — работник. А мы на него все наваливаем — то лишнюю рюмочку, то лишнюю папиросу…
— То лишнюю любовь, — подсказала Ксения.
— Ну, не знаю, — Евгения Михайловна сложила одеяло и взбила маленькую подушку, — любовью нынче всякое называют. Промелькнет меж людей мимолетная симпатия, и уже засчитывается за любовь.
В окошко просунулась лохматая Володина голова.
— Ксения Петровна, девушка обварилась. Стерильного материала надо взять.
— На производстве?
— Да нет, дома.
— Ночью?
— Купалась, не иначе, — уверенно сказала Евгения Михайловна. — Девушки всегда по ночам купаются, особенно в коммунальных квартирах. Запрутся на три часа… Вы ее сразу в стерильные простыни заверните.
Она сама пробежала к чуланчику, где хранился стерильный материал.
Алексей Андреевич перехватил у Ксении из рук шинель.
— Скажите мне что-нибудь. Я не отпущу вас так.
— Алексей Андреевич, давайте договоримся. Мы не будем продолжать никаких отношений. Нам придется работать вместе, так вот, раз навсегда. Ничего не было. Договоримся.
— Вы так хотите?
— Да.
— Как это страшно! Как это жестоко! — Он вдруг порывисто протянул ей шинель. — Ксаночка, пожалейте меня. Нам надо поговорить. После дежурства. Всего на полчаса. Проявите женскую великодушную жалость…
И чтоб не слушать его, чтоб уйти от него скорее, Ксения сказала:
— Хорошо.
15
Город будто кончился. Мимо плыли темные бревенчатые избы. Странно было видеть над ними электрические фонари. Где-то кричал петух. А потом опять поехали по широкой улице. Темным ночным блеском заблестели огромные витрины, мягко лег под колеса асфальт.