Песнь дружбы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Кошки, разумеется, на даче бывают.

— Ну вот видишь, Долли!

Тут Бенно принял позу адвоката, собирающегося выложить свой самый главный козырь. Может ли она вообще присягнуть, что это была действительно цепочка Вероники? На свете есть сотни таких цепочек с жемчужинами. Разве нет? Цепочка потерялась, когда они повздорили в купальне; теперь она вообще уже не может доказать, что это была цепочка Вероники.

Нет, доказать она ничего не может, поклясться тоже не может, эти люди вдобавок еще сведут ее с ума. Но Долли чувствовала, что уже готова идти на мировую. Может быть, цепочка и в самом деле попала в беседку каким-нибудь таинственным образом? Кто может знать? Вовсе не обязательно, чтобы в этом участвовала ворона или кошка. Ведь в конце концов нельзя же себе представить, чтобы люди могли быть такими невероятными лицемерами.

14

Солнце светило сквозь полуоткрытые ставни, когда однажды утром Шпан, усталый и разбитый после бессонной ночи, вошел в столовую, чтобы позавтракать. Он закрыл ставни и опустил шторы. Возле его чашки с молоком стоял небольшой букет бледных роз, распространявших сильный аромат. Их поставила Шальке. Шпан вдыхал их запах, и воспоминание о чем-то невыразимо прекрасном, о временах, исполненных веселья и радости, пробудилось в нем. Это были розы из палисадника, они распускались пышно, как пионы, но быстро облетали. Маргарета любила их. Такими розами украсил он ее подушку в тот день, когда она родила Фрица. Все прошло! Вялой, бессильной рукой он отодвинул вазочку с розами, и его мелкие зубы обнажились от отвращения: для него не существует больше воспоминаний, не таящих горечи на дне.

На столе лежали два письма. Он узнал почерк Христины и тотчас же понял, что письмо содержит то известие, из-за которого он уже в течение нескольких недель не спит по ночам. Он не ошибся. Христина сообщала ему, что выходит замуж. Значит, Шальке не лгала. Христина писала откровенно и сердечно, но Шпан перестал понимать язык, на котором люди объясняются друг с другом. Для него это были слова — пустые слова, без всякого смысла. Он понял лишь одно: Христина навсегда уходит в тот чуждый мир, который ему непонятен и куда он не сможет за ней последовать. Тайные нити, которые, быть может, еще связывали его с дочерью, порваны навсегда, навсегда. Навеки. Второе письмо, в конверте большого формата, содержало печатное известие о предстоящем бракосочетании капельмейстера доктора Александера с фрейлейн Христиной Шпан.

Шпан почувствовал себя плохо и снова лег в постель. Он лежал и неподвижно смотрел в потолок. Теперь он был уверен: именно сейчас он потерял Христину окончательно. У него больше нет дочери.

Пришла Шальке и принесла ему чашку мясного бульона. Она давно перестала разговаривать со Шпаном, потому что он почти никогда не отвечал ей. Но сегодня она разговорилась: она поздравила его со свадьбой Христины. Сегодня в газете напечатано объявление, и в городе много говорят об этом. Ну, теперь все уладилось, за ними нет вины ни перед богом, ни перед законом, и люди не смогут больше сплетничать и клеветать. А когда родится ребенок…

Шпан закрыл глаза и как будто заснул. Шальке вышла.

Открыв через несколько минут глаза, Шпан не мог вспомнить, действительно ли Шальке была здесь или ему только померещилось. Эта женщина часто казалась ему призраком. Она то появлялась, то исчезала, шагов ее не было слышно. Она бесшумно передвигалась — между миром, в котором он жил прежде, и миром, в который он скоро уйдет. Иногда он вздрагивал, увидев ее. Быть может, она и в самом деле посланница того, иного мира?

А когда родится ребенок… Какой ребенок? О, наверное он родится. Ребенок, в чьих жилах будет течь его кровь, кровь Шпанов, столетиями живших здесь в почете, но смешанная с кровью этого безродного чужака. Бог весть из какой он семьи и какие задатки унаследует этот ребенок. Шпана лихорадило. Он может умереть завтра. Завтра? Сегодня! Нужно действовать. Он ненавидит эту незнакомую ему семью и не желает, чтобы она воспользовалась его состоянием. Ни этот человек, ни ребенок, который должен родиться и которого он ненавидит еще до его появления на свет!

Он не спал в эту ночь, а когда забрезжил день, ему все стало ясно. Сам господь внушил ему эту мысль. Ни одного пфеннига, ни одного гроша этому человеку, этому ребенку, этой семье. Мать Христины принесла ему в приданое небольшое состояние в шесть тысяч марок и, когда уже была смертельно больна, выразила желание, чтобы каждый из ее детей при вступлении в брак получил три тысячи марок как материнский подарок. Он обещал ей это. Никто не знал о завещании, не знала и Христина. Но Шпан ни одной секунды не колебался: он выполнит свое обещание — не такой он человек, чтобы вкривь и вкось толковать волю своей жены. Он послал нотариусу чек на три тысячи марок и поручил ему перевести чек Христине, приложив к нему краткое деловое уведомление. Таким образом вопрос был улажен. Но сверх того — ни одного пфеннига этому человеку, этому ребенку, этой семье! В том же письме он просил нотариуса прийти к нему завтра вечером в половине восьмого по срочному делу. Это было необычное время, но Шпан и нотариус были старые друзья и называли друг друга на ты.

Нотариус пришел точно в назначенное время, и, к его удивлению, Шпан сам открыл ему дверь.

— Нам никто не помешает! — сказал он.

Лестница была освещена скудно, но в столовой горел свет. На столе были разложены бумаги, испещренные цифрами. Когда голова Шпана в первый раз появилась в круге света, отбрасываемого лампой, нотариус так испугался, что не решился спросить, как тот себя чувствует. Он едва узнал Шпана. Тот стал седой как лунь, волосы жидкими прядями свисали с головы, он не брился много дней, и густая сивая щетина покрывала подбородок и щеки. Воротничок у него был грязный, сюртук нечищен и покрыт пятнами. Нотариусу, разумеется, кое-что рассказывали о Шпане, но он не допускал, чтобы тот мог настолько опуститься. Самым ужасным было то, что Шпан пытался улыбаться: он стиснул свои мелкие зубы и растянул узкие посиневшие губы в неподвижную гримасу. Впрочем, Шпан бодрился, вид у него был самый деловой, и все указывало на то, что он был в твердой памяти и здравом рассудке.

— Садись, пожалуйста! — проговорил он, придвигая к себе стул. — Ты, я знаю, любишь выпить рюмочку вишневки. Вот, прошу, я все приготовил.

Нотариус был так ошарашен, что все еще не мог произнести ни слова. Он сел.

— Ты не собираешься, надеюсь, составлять завещание, Шпан! — указал он шутливым тоном. Он пошутил только для того, чтобы скрыть смущение, но в ту же минуту устыдился. Этот человек, его друг Шпан, был отмечен смертью. Нотариус уважал Шпана, ему редко приходилось встречать таких порядочных людей.

Вот именно это он и собирается сделать, ответил Шпан, растянув узкие синие губы в гримасу. Сердце у него плохое, долго оно не выдержит и в один прекрасный день откажется служить. Нет, нет, доктора ему уже не могут помочь, да он и не жалеет об этом, ибо, подобно пророку Соломону, он познал, что все лишь тлен и суета.

— Пей же!

Нотариус, все еще смущенный, отпил из рюмки.

Шпан заявил, что он мог бы и письменно изложить свою последнюю волю, но что у него есть совершенно особая причина, почему он побеспокоил его лично — его, своего лучшего друга. Не раз уже бывало, что наследники оспаривали здравый рассудок завещателя, если завещание оказывалось составленным вопреки их желанию. Вот в этом-то и причина. Шпан старался говорить возможно яснее. Он хотел, чтобы нотариус убедился, что он в здравом уме и твердой памяти.

А дело шло вот о чем: он достаточно долго был городским советником и знает нужды Хельзее. Особенно плачевным он находит состояние городской больницы, совершенно недостойной местной общины: грозящий обрушиться барак, без света и воздуха, без порядочной операционной. Его наличное состояние выражается в сумме сто двадцать тысяч марок. Это состояние он завещает городу Хельзее на постройку новой больницы. На вывеске больницы должно быть только указано: «Основано Шпаном». Больше он ничего не требует. Свой дом и обстановку он тоже завещает городу. Они должны быть проданы через полгода, и вырученная сумма должна пойти на оборудование больницы, особенно же операционной. Вот в общих чертах и все.

Нотариус записывал. Завтра он лично принесет ему подготовленный документ.

— Завтра? А разве недостаточно моей подписи под твоим черновиком? — испуганно спросил Шпан.

— Нет, нет. Завещание, подписанное подобным образом, легко опротестовать.

Когда нотариус ушел, Шпан в изнеможении опустился на стул. Он был весь в испарине — стольких усилий стоил ему этот час. В эту ночь он не решался заснуть— он ведь мог умереть во сне; он лежал до утра с открытыми глазами. Нотариус пришел после обеда, и, лишь подписав завещание, Шпан успокоился.

Итак, сделано то, что необходимо было сделать. Теперь он может спокойно встретить смерть. Его жизнь окончена, больше он ничего не хочет, ничего не желает, — все лишь тлен и суета. Он готов. Есть смельчаки, которые сами обрывают свою жизнь. Шпан не принадлежал к их числу. Что сказали бы люди? Но прежде всего этого не допускают его религиозные убеждения. Нет, нет, невозможно!

Но, существуют в конце концов иные пути, которые господь, наверное, не осудит. Он может идти навстречу смерти, принимая как можно меньше пищи. Отныне он выпивал за день только маленькую чашку молока с половиной булочки. Шальке готовила легкие блюда: немножко овощей, яйца, почки, иногда голубя — он съедал чуточку, одну ложку. Никто не должен был подозревать, какой путь он избрал, чтобы идти навстречу смерти.