Короткие истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда каждый день событие

дождик идет на улице Советской

у мамы может день рождения

смех мой детский, не повзрослевший…

…поэтому решил наслаждаться моментом. Она врезалась со всего хода в машину на перекрестке. Оторванная девица. Лазила со мной на крышу и мы там трахались. Встречал ее после театра, самую лучшую. Пишу сейчас эти буквы, зимой, а мне в сознание лезет апрельская свежесть улиц. Не успел оглянуться, как все закончилось, и во всю разыгрались следующие коллизии, чтобы также остаться в воспоминаниях, да и на бумаге, может. ..

– А сколько ты знавал девочек, которые надев «клетку» и подвернув джинсы разгуливали по весеннему городу, и обожествляли звуки и свет? И их сменили другие девочки, передавая свои воспоминания о предыдущих. – Да, много знал. Где они все? – Трудно сказать: вроде бы все еще здесь, а на деле уже в другом измерении, на другой планете почти. – Ты говоришь полузагадками. – А ты мыслишь полуотгадками, потому что я, помимо всего – есть часть твоего неуемного и богатого воображения, о дитя! А ведь я, когда ты был еще совсем маленьким, гладил тебя по головке, и шептал тебе всякие добрые сказки и истории, а ты все: крыша, девочки, трахались…

Далее меня прерывает шум:

– Вы не спортсмены! – Вы тютьки. Тюти. – Кричит Усатов.

–А что такое тюти, Валерий Валентинович? – спрашивают у него.

– Не скажу…сами должны знать…тюти вы…

Валерий Валентинович и сам плохо понимает, что говорит иногда. Поэтому не может ответить, – думаю. Народ это просекает и стебется с него.

Входит Бахмутов.

– Ты, Бахмутов, скоро с бомжами пить сидеть будешь, – ты морально разлагаешься! – говорит ему Валерий Валентинович. Это он так его воспитывает, узнав от меня, что Бахмутов стал филонить.

– Почему Буратино шел пешком в страну дураков?

– Потому что тогда еще не было поезда «Москва-Кишинев», – объясняет нам всем Анатолич.

Стал я свободен в отношеньях –

девочки мне врут

весело нынче издеваются

к себе в гости не зовут

3.

Вот я, – я уже дожил до возраста, который в древние времена считали бы солидным, и был бы я довольно зрелым в свои годы в те времена. А сейчас я стал наблюдать вот что: мы с моими братьями скоро перейдем в разряд своих родителей. Нам еще лет пять-шесть до этого возраста примерно. Приблизительно.

У Лехи скоро родится ребенок. Вот так. Мы были сами детьми… Ну вы поняли… Не буду развивать. Он мне говорил по пьянке: – «Мы решили, что стали старые с Юлькой, и решили что ребенка пора». – Ну что я подумал на это? – Ну, это люди с «Тракторного», у них там все быстро происходит, так как это коллективное бессознательное там работает у них по-особому: нужно быстрее прожить среди этих пятиэтажек и скорее повзрослеть, стать как родители; вон, Парашютист Саня как-то познакомил Наташку с Витьком, просто познакомил в свое время. А они стали встречаться, и чуть ли ни тут же женились. Люди живут так, как им диктовали их родители. Есть ли это плохо? Нет, не есть. Но это устаревшая форма отношений. И мои родители в свое время поженились быстро. Кстати тоже на Тракторном. По сути, казалось бы, и я должен найти женщину уже и жениться. На Тракторном. Для продолжения традиции. Так? Вроде бы логически так. Но мне от этой логической цепочки не по себе как-то делается.

Родители мои – продукт советской эпохи. В хорошем смысле. Мама – и комсомолка, активистка и т д. Папа с Рязанской области приехал на завод работать. И все. Встретились на заводе, поженились. Так что и я – напрочь индустриальный «советско-сталинградский» продукт. Но с новым мышлением, так как его я в себе возбудил и привил себе сам. Мои родители, например, не в состоянии были этого сделать – в виду того, что у них отсутствует чувство их историчности и участия во всемирном процессе историческом, чувство того, что они тоже – участники.

Корабль без замполита, как деревня без дурака, – говорит флотскую мудрость Анатолич. Мы все дружно ржем.

…А от них особенно остро пахло. Если брать всех остальных. Они источали такой очень специфический восточный запах. Может это из-за того, что она родилась в Душанбе а другая в Ташкенте? Они не были похожи на нерусских, но азиатскость в них присутствовала. Особенно в последней. Я даже как-то раз сказал ей об этом.

– Как от тебя пахнет очень так по-восточному. В каком-то таком стиле…

Она улыбалась, и говорила, что не знает, почему. Я в тот момент обнимал ее, мы были в ее комнате, которая располагалась в стеклянном большом здании, целовал ей живот, трогал грудь через платье ее тонкое. Но она дала понять в тот именно момент, что не готова к близости, но и не против. Дальше у нас что-то не пошло. То у нее времени на меня не было, то еще что-то. А когда на меня нет времени, или у меня на кого-то нет, то это уже не отношения, а черт-те что. Потом в моей жизни появилась Оля. Об этом снова и снова подробно я не хочу писать. Хотя, зная себя, я снова вернусь к этой теме. Сколько их сменило друг друга за это время. И все это так непоследовательно было часто.

Через день начнется март, и уже новое станет старым. Новое станет старым. Новое станет старым. Перевернется лист.

В Афганистане, – рассказывал сегодня Анатолич, – военкомы предлагали матерям убитых солдат дать им денег, чтобы он, военком, дал ей «что-нибудь» на память о сыне. Матери просили «что-нибудь». Он, военком, говорил, что сходит в военторг и купит – «что-нибудь», принесет на память.

Чтобы работать в военкомате надо быть редкой скотиной, приспособленцем и гадом. И я соглашаюсь с Анатоличем, и от себя добавляю, – что государство порождает весь этот чудовищный аппарат, состоящий из страшных его монстров: чиновников и управляющих, военкомов и председателей, администраторов и других… и не надо мне говорить что, например, «среди ментов есть люди» – вот эту ебанутую фразу.