Сталин, взяв на себя полную ответственность за дело построения социализма в СССР и защиту социалистических завоеваний от внешних и внутренних врагов, взял себе и абсолютную власть, самодержавно полагая, что абсолютная ответственность требует и абсолютной власти, иначе слова не будут подкрепляться делами.
Два первых года первой пятилетки показали, что энтузиазм народа, освобождённого от классовых и имущественных притеснений, дает удивительные результаты в строительстве общества справедливости, несмотря на ожесточённое сопротивление внешних и внутренних врагов, предателей и паразитов всех мастей.
Успехи в развитии страны Советов показали, что Советская власть – это всерьёз и надолго, пребывание в правящей партии большевиков давало многие льготы и преимущества для обеспечения личного благосостояния, и в партию массово полезли мещане, которым было глубоко плевать на социализм: главное для них было личное благоденствие, а социалистическое строительство пусть идёт своим чередом под надзором Сталина.
Под рассуждения этих проныр и приспособленцев были отменены имущественные ограничения на зарплату членов партии, восстановлено право наследования имущества, и даже введены некоторые привилегии для руководящих работников, и стало иметь смысл занимать высокие должности и копить имущество, чтобы передать это по наследству детям и родственникам, не по их заслугам, а лишь на основе родственных отношений.
– Перерождается партия большевиков прямо на глазах, – частенько вздыхал Фёдор Иванович при беседах с Иваном Петровичем за чашкой чая. – Жены партийных руководителей, как раньше нэпманши, не работают, раскатывают в автомобилях, одеваются в меха и украшаются золотом, а их детишки с помощью партийных папаш попадают на хлебные должности, не имея для этого ни знаний, ни заслуг. Если так пойдёт и дальше, то будет не общество равноправия, а снова появятся привилегированные классы партийных бонз и хозяйственных руководителей, что будет означать крах ленинских идей построения коммунизма в России.
– Что же вы хотите? – отвечал Иван Петрович, отдыхая в тепле уютной квартирки после дневной беготни по московским антикварным магазинам в надежде пристроить свои вещицы на продажу или сразу уступить антиквару в цене, получив живые деньги на руки – пусть меньше, но без последующей суеты и оформления квитанций.
– Жажда стяжательства и устройство своей жизни за счёт других насаждалась в человеческом обществе веками и тысячелетиями, со времен фараонов и Христа, а вы надеетесь человеческую натуру переделать за несколько лет. Так не будет никогда, и лет через тридцать потомки нынешних партийцев растащат ваш социализм по своим углам, как мыши растаскивают зерно из амбаров по своим норкам: каждая понемногу, но амбар бывает опустошен за зиму, если нет котов, убивающих этих мышей.
Я где-то читал, что слоны – громадные животные, боятся мышей, которые пробираются между пальцами слоновьих ног, подгрызают жилы, и слон погибает от этих мелких грызунов. Так и ваше огромное здание социализма может в недалёком будущем рухнуть, подгрызенное партийными проходимцами-стяжателями, – закончил свою мысль Иван Петрович, прихлёбывая чай из блюдечка по купеческому обычаю, который он перенял у своего тестя.
– Вот я и опасаюсь, что Сталин, поняв эту опасность, начнет вместо кота истреблять партийных мышек-несушек, не сам, конечно, а через органы НКВД и ГБ, а там свои крысы водятся, которые начнут невинных хватать, чтобы своих сохранить, и самим уцелеть, отчитываясь о выполнении планов по разоблачению народа – у нас же теперь повсюду планы, даже по поиску врагов, как мне говорил Дмитрий Дмитриевич, посетив меня с месяц назад.
Он тоже попал под чистку, как сочувствующий троцкизму, правда, в партии уцелел, но из Кремля его выперли, и сейчас он работает в Моссовете по музеям и культуре.
– Я тоже подрабатываю в Историческом музее внештатным экспертом-искусствоведом, – оживился Иван Петрович, – мог бы и штатным сотрудником стать на окладе, но мне, лишенцу прав, нельзя постоянно проживать в Москве, потому и бываю здесь наездами, и пару раз уже меня задерживали милиционеры прямо на улице, проверяли документы и, увидев мою справку лишенца прав, отводили в участок, составляли протокол и отпускали – помогало удостоверение сотрудника музея: мол, приехал я в Исторический музей, как искусствовед на консультацию.
Если бы Дмитрий Дмитриевич похлопотал за меня, чтобы разрешили проживать в Москве, бросил бы я антикварное дело, учительствовал бы в школе, подрабатывал в Историческом музее, детей своих определил бы в школу, глядишь и зажил бы спокойно: мне уже пятый десяток идёт, а я мотаюсь между Вологдой и Москвой, добывая содержание семье торговлишкой красивыми безделушками и предметами искусства, которое сейчас, строителям социализма, без надобности, – вздохнул Иван Петрович, понимая несбыточность своих планов жить в Москве.
– Я спрошу Дмитрия Дмитриевича насчёт вас при случае, – пообещал Фёдор Иванович, – но думаю, что не рискнёт он заступиться за лишенца прав, коль сам числится в оппозиционерах к генеральной линии партии, проводимой Сталиным.
Лучше вам, Иван Петрович, самому сходить в Вологодское управление госбезопасности и поставить вопрос о своём восстановлении в правах, глядишь, и повезёт, тогда и Москва не понадобится: будете спокойно жить и учительствовать в Вологде. Приятеля моего, Антона Казимировича, привлеките к этому делу – ему, как старому революционеру, могут поверить в его хлопотах за зятя, а если и не поверят, то и преследовать за это не будут по старости лет.
– Плох здоровьем стал Антон Казимирович, – возразил Иван Петрович, – обезножил совсем, лежит уже месяца три, не вставая с кровати. Одной ноги у него нет, и вторая тоже чернеть начала, надо бы операцию делать, а Антон Казимирович возражает: говорит, что умрёт и так, без операции: на одной ноге восемь лет проковылял и достаточно.
Может вы, Фёдор Иванович, ему письмецо черкнёте и уговорите на операцию – пусть без обеих ног, но ещё поживёт мой тесть на белом свете, позабавится с внуками: у меня в семье ещё прибавление ожидается – я сам поздний ребёнок у своих родителей, вот и мне, как говорится, Бог посылает дитя на старости лет. На земле жить – это не в могиле гнить: так говорили старики убогие в нашем селе, когда я был мальчонкой.
– Я сейчас же и напишу записочку моему соратнику по народовольческому движению против царской власти, – пообещал Фёдор Иванович, – и на словах передайте Антону Казимировичу, что негоже ему раньше срока покидать эту землю: прежде, чем умереть, хочется посмотреть, что же получится у большевиков из той идеи о справедливом устройстве общества, борьбу за которое начинали ещё мы с Антоном Казимировичем, Желябовым, Халтуриным и другими народовольцами много лет назад.
Старый революционер сел за письмо своему другу, а Иван Петрович, поддавшись уговорам, остался на ночлег, и пошёл спать в другую комнатку, набегавшись по Москве за короткий зимний день по торговым делам.
XXVII
Возвратившись из Москвы, домой в Вологду, Иван Петрович поразился изменениям в состоянии Антона Казимировича: он совершенно высох, матовая белизна покрыла лоб и совершенно облысевшую голову, а борода тоже побелела до конца, не сохранив в себе ни единого тёмного волоска. Нос обострился и выглядел непропорционально большим на исхудалом лице. Где-то Иван Петрович вычитал, что нос – это единственный орган человека, который растёт всю жизнь и именно поэтому у стариков перед смертью и после нос занимает основное место на лице, создавая впечатление, что на грани жизни человек принюхивается к потустороннему миру, желая учуять предстоящую ему участь.
Иван Петрович погладил кости стариковской руки, передал Антону Казимировичу привет от товарища-революционера и зачитал его письмо, но тесть ничего не ответил, а лишь прикрыл глаза, давая понять, что услышал. Видимо, приближающаяся смерть уже отгородила Антона Казимировича от живых, лишив дара речи и оставив только возможность созерцания бренного мира накануне ухода в потусторонний мир.
– С вашего отъезда, Иван Петрович, старик мой ничего не ест, лишь водичку понемногу пьёт, не говорит, нога совсем почернела и пахнет тухлятиной, видимо, скоро мой Антоша отойдёт в мир иной, – сказала Евдокия Платоновна, показывая старика и вытирая слёзы, которые беззвучно катились из её левого здорового глаза, в то время, как правый, стеклянный глаз, глядел на умирающего спокойно и даже доброжелательно.
В доме поселился сладковатый запах смерти. Дети притихли, забились в комнаты и, уходя в школу и возвращаясь из неё, торопливо проходили мимо деда, который безразлично и пристально смотрел обесцветившимися глазами в потолок, словно именно там скрывалась истина, ради которой каждый человек и живёт на земле, и теперь, в конце жизненного пути, поверял этой истине свои былые чаяния, сопоставляя надежды и действительную жизнь в удовлетворении их совпадения и в расстройстве от несбывшегося.
Антон Казимирович, по-видимому, полагал свою жизнь удачной, поскольку слабая улыбка не покидала его лица, а помутившиеся глаза обретали ясность и спокойствие разума, когда кто-либо из родственников склонялся над ним, выказывая заботу и внимание ему, уходящему в неведомое странствие души и оставляющему на земле лишь бездушное тело.
На второй день по приезду, поутру, когда вся семья Ивана Петровича в скорбном молчании сидела за столом за утренним чаем, Антон Казимирович вдруг громко застонал, все кинулись к нему в комнату, умирающий окинул собравшихся просветленным взглядом, перекрестился, закрыл глаза и затих навсегда. Домочадцы молча стояли у ложа усопшего, чело которого на их глазах начинала покрывать смертная желтизна.
Дети ушли в комнаты, поскольку Иван Петрович разрешил им не идти в школу по случаю смерти деда. Жена Анна ушла в спальню и, выпив валерьянки, заснула, чтобы не повредить ребёнку, который уже нетерпеливо бился ножками у неё в животе под сердцем.
Иван Петрович пошёл в загс, оформил документы о смерти Антона Казимировича, потом договорился с плотником, обещавшим сколотить гроб к вечеру сегодняшнего дня, потом пошёл на кладбище, где двое забулдыг подрядились выкопать могилу за две бутылки водки: всё это делалось в спешке, поскольку через два дня наступал Новый, 1930-й год, и хотя день не был официально праздничным, но люди умудрялись под всякими предлогами не работать в предновогодний день, а вечер провести за праздничным столом, чтобы назавтра в первый день Нового года приступить к работам по дальнейшему строительству социалистического общества.
Если не поспешить с похоронами завтра, то их пришлось бы отложить ещё дня на два. Иван Петрович поспешил, к вечеру гроб был готов, плотник привёз его на санках, и они вдвоём с Иваном Петровичем положили в него тело Антона Казимировича, предварительно расстелив в гробу простынь и положив подушечку приготовленные Евдокией Платоновной. За время болезни Антон Казимирович подсох, съежился и весил, вероятно, не более трёх пудов. Сухонькое тельце старика утонуло в гробу, лишь белая борода да нос торчали наружу. Потом гроб поставили на стол в гостиной, взрослые постояли рядом и ушли спать.
Назавтра траурная процессия из шести человек семьи с возницей и гробом на санях тронулась в полдень от дома к кладбищу. Там, у отрытой могилы гроб открыли, взрослые поцеловали покойника в лоб, дети, как их учили, прикоснулись к уголочку гроба, кладбищенские забулдыги подвинули крышку, заколотили её гвоздями, опустили гроб в могилу на верёвках, выдернули эти верёвки и торопливо закидали яму мёрзлой землёй, установив в ногах покойника высокий польский крест.
Антон Казимирович был атеистом и в Бога не веровал, но поляком считал себя всегда, и потому Иван Петрович решил, что польский католический крест на его могиле будет к месту – не ставить же обелиск с красной звездой, что полагалось при похоронах члена партии. Антон Казимирович, хотя и был в юности революционером-народовольцем, но большевистскую власть не признавал, получая, тем не менее, пенсию от этой власти за свои прежние заслуги в борьбе с царской властью.