Возвратившись с кладбища, семья справила нехитрые поминки по Антону Казимировичу, за окном стемнело, и все разошлись спать, ибо печаль изнуряет человека сильнее, чем тяжёлая работа и лучшего средства, от этой усталости, чем сон, нет и не будет.
Следующий день был кануном Нового года, по улице сновали дети и взрослые в радостном волнении, что ещё один год прожит, а наступающий год, несомненно, будет лучше, добрее и веселее, чем год минувший.
Для Антона Казимировича этот Новый год уже не наступит никогда, и потому жильцы его дома были грустны и молчаливы: даже дети не веселились и не играли, как обычно на улице, по которой стелилась новогодняя позёмка, заметая санные следы от вчерашних похорон деда.
Соседние ребятишки видели вчерашние похороны и сегодня, с тревожным волнением, спрашивали у Бориса, младшего сына Ивана Петровича, как умер его дед и не страшно ли было Борьке ночевать под одной крышей с покойником.
Борис отвечал, что дед вёл себя смирно, лежал спокойно в своем гробу и страха, он, Борис, не ощущал, – на том его друзья по уличным играм и разошлись по своим делам встречать Новый год за вечерним праздничным столом, который был накрыт в каждом доме. Даже в доме Ивана Петровича для детей был накрыт стол со сладостями, а Иван Петрович, помянув деда рюмкой вина, одарил всех: детей, жену и тёщу подарками, которые привёз из Москвы.
Через неделю Евдокия Платоновна по православному обычаю справила девять дней по усопшему Антону Казимировичу. Семья сходила на кладбище, постояли у холмика с крестом, под которым навеки упокоился Антон Казимирович. Новогодняя метель замела снегом потревоженную землю, образовав сугроб, под которым находилась могила тестя Ивана Петровича.
Соседние погребения тоже скрылись под заносами снега, и если бы не торчащие из снега кресты и обелиски, кладбище выглядело бы просто берёзовой рощей, ожидающей весны, чтобы зашелестеть вновь свежей листвой над упокоившимися здесь человеческими останками.
На девять дней, пришедшихся на Рождество, Евдокия Платоновна напекла пирогов и плюшек, и усердно потчевала ими внуков, поминутно вздыхая, что Антон Казимирович уже никогда не увидит своих внуков, и не узнает, кого ещё родит его дочь Анна.
Закончив поминки, Евдокия Платоновна объявила дочери и зятю, что справит сороковины, дождётся рождения внука и по весне, после Пасхи, уедет в Сибирь к сестре Марии, где будет жить вместе с другими сёстрами: Полиной и Дарьей, бездетными и тоже вдовыми.
По тому, как Евдокия Платоновна поджала губы, сообщая своё решение, Иван Петрович понял, что тёщу ему не переубедить, и надо устраивать жизнь семьи без помощи тёщи, которая вела всё домашнее хозяйство. Единственное, что удалось Ивану Петровичу, так это убедить тёщу сходить в собес и похлопотать насчёт пенсии за умершего мужа – кажется, ей положена пенсия по случаю потери кормильца и по причине преклонного возраста.
Через несколько дней Евдокия Платоновна показала зятю пенсионную книжку, сказав, что ей назначили пенсию по случаю смерти мужа-революционера, который тоже получал пенсию. С получением пенсии, у Евдокии Платоновны исчезли последние сомнения насчёт переезда в Сибирь к сестре Марии, и оставалось лишь ждать весны, чтобы проводить тёщу в дальнюю дорогу. Семьёй уезжать в Сибирь было нельзя по причине учёбы детей в школе. Старшая дочь училась в шестом классе, средняя – в третьем, а младший сын – в первом, и уезжать сейчас в другое место означало потерю года обучения всеми тремя детьми.
Жизнь семьи после смерти Антона Казимировича быстро вошла в привычное русло: дети ходили в школу, Евдокия Платоновна хлопотала на кухне, Иван Петрович по воскресным дням уходил на барахолку или уезжал в ближние городки, выискивая на торговых развалах что-либо, представляющее интерес для любителей старины и искусства, а жена Анна дохаживала свой срок до рождения очередного ребенка: поздняя беременность протекала трудно, и Анна больше лежала в спальне, чем занималась домашними делами, но домашние уроки своих детей проверяла ежедневно, приучая детей к дисциплине самообразования.
Незаметно, под унылый вой февральской вьюги, наступили сороковины со дня смерти Антона Казимировича. В этот день, по православному поверью, душа умершего последний раз возвращается на Землю, чтобы потом скрыться навсегда в неведомых просторах потустороннего мира.
Евдокия Платоновна с утра сходила в церковь и поставила свечи за упокой души своего мужа, хотя в Бога не веровала. Затем она собрала поминальный стол, чтобы к возвращению детей из школы помянуть Антона Казимировича и благословить его душу в дальнее путешествие по загробным весям.
Иван Петрович предложил тёще пригласить на сороковины соседей, но Евдокия Платоновна, поджав губы, отказалась: если соседи не пришли на похороны, то нечего им делать за поминальным столом и на сороковины. Действительно, душевные отношения семьи Ивана Петровича со своими соседями так и не наладились за эти годы проживания в Вологде.
По началу, когда Иван Петрович учительствовал в школе, соседи приветливо здоровались с ним на улице, а некоторые мужики даже снимали шапки при встречах и раскланивались по прежней привычке, ибо учитель был весьма уважаемая должность что на селе, что в городе.
Потом соседи прознали, что Иван Петрович держит лавку на базаре, что он сослан сюда, как бывший белый офицер, и отношение к нему изменилось: соседи продолжали здороваться при встречах, но дружеских отношений так и не завелось. Дети, конечно, не знали таких условностей, и бегали ватагами по улицам вместе с соседскими ребятишками, но в чужие дворы не заходили и к себе в дом ребятишек не приводили, опасаясь гнева Антона Казимировича, который не терпел беспорядка в доме и частенько прогонял вон разбаловавшихся детишек, постукивая деревянной ногой по половицам. Теперь Антона Казимировича не стало, но и детишки соседские не наведывались в гости.
За стол уселись часа в три пополудни, когда за окнами стонала и всхлипывала вьюга. Взрослые помянули деда вином, дети налегли на плюшки и пироги, испечённые Евдокией Платоновной, и она, воспользовавшись случаем, долго и интересно рассказывала о жизненном пути Антона Казимировича, поскольку после её отъезда это рассказать будет некому.
Так Иван Петрович узнал про своего тестя много интересного и неведомого ранее. Оказалось, что Антон Казимирович Щепанский родом был из мелкопоместной шляхты, получил русское образование в Варшаве. Потом семья переехала на жительство в Петербург, где Антон обучался в университете, примкнул к народовольцам из кружка Желябова, где готовили покушение на царя Александра Второго. Группа была изобличена, участники осуждены, Желябов был повешен, а Антон Казимирович сослан в Сибирь на поселение в Тобольской губернии, поселился в Токинске, начал предпринимательствовать, организовал производство щепы и дранки, стал торговать мукой и маслом, основал заводик и мельницу, но при большевиках всё это было у него отобрано вместе с домом.
С Евдокией Платоновной он познакомился в её селе, приехав по торговым делам и заказав ей пошить рубашку, поскольку Евдокия была обучена портняжному делу. Вместе они прожили сорок лет и никогда не ссорились по серьёзному, чего она желает Ивану Петровичу и Ане, и внукам, – закончила свой рассказ Евдокия Платоновна, когда за окнами уже наступили сумерки.
Есть ли родичи у Антона Казимировича, – спросил Иван Петрович свою тёщу после её исповеди о жизненном пути тестя.
– Были мать, сестра и брат, что проживали в Петербурге, но как с ними связаться, и что с ними стало после революции и отделения Польши от России, я не ведаю, – призналась тёща. – Родственники отказались от Антона Казимировича после его осуждения, хотя мать и помогала ему материально, и, видимо, дала какие-то деньги, чтобы Антон смог организовать дело: не с пустого же места он стал купцом-предпринимателем и весьма успешным.
Даже после реквизиции имущества, он дал вам, зятёк, денежек на покупку этого дома и антикварной лавки и это правильно – ему мать помогла, он зятю, зять его внукам: так и сохраняются семейные традиции. Но нет теперь Антона Казимировича, пусть земля будет ему пухом. Я уеду к себе в Сибирь, к сестре Марии, чтобы не стеснять вас своим присутствием: поживите отдельно, а будет трудно и, если позволит здоровье, то я вернусь к вам по первому зову, – завершила Евдокия Платоновна беседу за поминальным столом и занялась уборкой со стола остатков трапезы.
Через месяц, в марте, Анна родила сына. Роды проходили трудно, сын родился слабеньким и назвали его Романом.
– Всё, Иван Петрович, – сказала Анна, оправившись от родов, – чувствую, что закончилась моя женская доля рожать детей для любимого мужа: и то сказать: тридцать шесть лет мне и четверо детей – хватит на нас двоих. Теперь их надо вырастить, поставить на ноги, и наш родительский долг будет исполнен сполна.
– Хватит, так хватит, – согласился Иван Петрович, – я к тебе не в претензии: вон каких славных детишек нарожала: любо-дорого посмотреть. Только не зарекайся, мать, детей Бог даёт, в которого я не верю. Вот и отец мой, тоже неверующий, а Бог послал ему меня через десять лет после моей сестры. Ты у меня ещё складненькая и сладенькая: будем жить в ладу и любви между собой и детьми, а далее заглядывать не будем: получится ещё сынок или дочка – ради Бога! Не получится – и этих детишек нам за глаза хватит, лишь бы вырастить их до зрелости, выучить и выпустить из родного дома в люди, а это будет весьма трудно в наше смутное время.
Страна, как сказал поэт Маяковский, «строится-дыбится» – вот и нам с детьми предстоит, видимо, вздыбиться, поскольку учительствовать мне пока не разрешается, а торговлишка антиквариатом всё хиреет и хиреет, и скоро не будет здесь приносить достаточно средств на пропитание и воспитание детей: об этом сейчас мои думы и печали, а не о следующем ребёнке.
Мне уже 45 лет стукнет в этом году, а до сих пор из-за революций проклятых, нет у меня ни положения в обществе, ни достатка в семье. Но есть лад с женой и послушание от детей: что ещё нужно мужчине на склоне лет? Здоровья и достатка! Здоровьем Бог не обидел, а достаток – вещь относительная: одним миллионов мало, и живут в злобе, другим хватает на самое необходимое и достаточно, чтобы жить в радости.
Спасибо тебе, Аннушка, за детей наших, и будем жить дальше, как судьбе угодно, но я постараюсь, чтобы ты и дети не бедствовали в наше смутное время в нашей вздыбившейся стране. Однако, Анечка, супружество для меня по-прежнему не обязанность, а удовольствие – так что женских радостей ты от меня получишь ещё и ещё, пока сама не скажешь остановится, иначе долго придётся ждать. Отец мой, Пётр Фролович, с Фросей пахал в постели далеко за семьдесят лет, а яблоко, как известно, от яблоньки падает не далеко, – усмехнулся Иван Петрович, закончив разговор с женою о будущем устройстве их семейных дел.
Прошло два месяца, малыш окреп, и тёща, Евдокия Платоновна, засобиралась в родные края на жительство у сестры Марии вместе с другими сёстрами – Пелагеей и Аксиньей – тоже вдовыми и бездетными.