10 Каждый мужчина желающий воспользоваться общественной собственностью, должен принести справку заводского комитета, профессионального союза или Совета депутатов, удостоверяющую, что он принадлежит к рабочему классу.
11 Все отказывающиеся исполнять данный Декрет считаются саботажниками, врагами народа и подлежат строгой каре.»
Колчак, зачитав наиболее одиозные пункты фальшивого декрета, видимо, продолжал:
– Видишь Анна, у нас с тобой любовь, а большевики хотят, чтобы тобой пользовался любой мужчина. Нет у них ничего человеческого и чувства высокие большевикам и примкнувшему к ним быдлу неведомы,– убеждал адмирал женщину, уведенную им жену своего подчиненного, вопреки правилам офицерской чести.
– Поэтому я и буду биться за восстановление России самодержавной и имею звание Верховного правителя России. Мы с тобой, Анна, будем основателями новой династии правителей России, а быдло жидо– большевистское я выжгу каленым железом, как заразу, без всякой пощады.
А теперь нам пора и в постельку,– заканчивал адмирал – предатель сентиментальные рассуждения, убирал фальшивку назад в нагрудный карман адмиральского кителя, пошитого из английского сукна французом – портным из французской военной миссии при штабе Верховного главнокомандующего – титул которого Колчак присвоил сам себе, как и звание адмирала.
Закончить описание колчаковщины можно словами популярной тогда частушки: «Мундир английский, погон французский, табак японский – правитель Омский».
XVII
В Омской тюрьме, под властью колчаковщины и находился Иван Петрович в декабре 1918 года, будучи арестованным, ещё полгода назад вместе с другими членами уездного совета депутатов Токинска.
Захватив власть, Колчак принялся спешно увеличивать армию, чтобы довести её численность до полумиллиона и победить жидо-большевиков. Кроме мобилизации рядовых, в армию Колчака собирали и всех офицеров, оказавшихся в Сибири, в том числе и сидевших в тюрьмах за сотрудничество с Советами.
В середине декабря Ивана Петровича вызвали, наконец, к следователю, который полистав папку с делом, сказал напрямик: «Вы, офицер, дворянин, член партии эсеров и глупо предъявлять вам обвинение за сотрудничество с Советами. От имени Верховного правителя России – адмирала Колчака, хотя он и не любит эсеров, предлагаю вам добровольно вступить в белую армию и офицером на фронте подтвердить свою лояльность белому движению в борьбе с красной заразой.
Вы, конечно, можете отказаться, но ваш отказ будет расценен как измена, и за сотрудничество с большевиками в Совете вас будет судить военно-полевой суд, который может принять и крайнее решение – расстрелять вас. Идёт война и сейчас не до сантиментов: если не с нами – значит против нас, а противника надо уничтожать. Подумайте, Иван Петрович, и завтра жду ответа: повторного предложения уже не будет» – с этими словами, следователь Соловьёв, как он представился, из контрразведки, вышел, а конвоир отвел Ивана Петровича обратно в камеру.
Рядом с Иваном Петровичем, на нарах расположился новый постоялец – тоже офицер, поручик, как оказалось, который не принимал участие в политике и, после роспуска армии большевиками, мирно жил в Омске у своих родителей. Его забрал патруль прямо на улице лишь вчера, а сегодня ему, как и Ивану Петровичу было предложено вступить в армию Колчака: видимо адмирал подчищал все тылы от уклонистов, дезертиров и прочих бывших солдат и офицеров, чтобы пополнить свою армию для последнего и решительного похода на Советскую республику.
Обсудив своё положение, офицеры решили принять предложение о службе на Колчака, прослышав о его жестокости ещё в бытность командующим Черноморским флотом. Видимо к лету с красными будет покончено, немцы готовились к капитуляции и глядишь, к осени их демобилизуют из армии. Николай Кутахов, так звали поручика, убедил и Ивана Петровича в скорой победе Колчака над красными, и утром следующего дня, они оба дали согласие на добровольное вступление в армию Колчака, подписав соответствующие бумаги. Офицеров тотчас освободили из тюрьмы, дав предписание через три дня прибыть в комендатуру для дальнейшего назначения.
За три дня было не успеть обернуться в Токинск к жене, и Иван Петрович, по предложению Николая, провел эти три дня в его семье, приводя себя в порядок после полугодовой отсидки в тюремной камере острога, в котором когда-то сидел и будущий писатель Достоевский.
Явившись в комендатуру в указанный день, Иван Петрович получил назначение в Ачинск, в штаб формирующегося там Саянского полка, с присвоением звания поручика и получением двухнедельного отпуска домой – видимо учли полугодовое бессмысленное заключение в тюрьму.
Николай получил направление в Екатеринбург, поблизости от которого уже разворачивались бои с отрядами Красной армии. Офицеры расстались, пожелав друг другу удачи и скорейшего окончания усобицы в России, и больше им свидеться не пришлось. Через три года, будучи проездом в Омске, Иван Петрович навестил родителей Николая, но и они не имели никаких известий от сына с его отъезда на Урал: Николай безвестно сгинул в пожаре гражданской войны или был жив, но не мог подать весточку родителям, будучи за границей с остатками разгромленных армий Белого движения.
Опять, как и год назад, Иван Петрович оказался в Токинске на исходе года. Жена Анна встретила его также радостно, как и год назад, полагая, что в этот раз муж вернулся окончательно, но сразу сникла и обмякла, услышав, что его призвали на войну и через неделю ему надо уезжать к месту назначения службы в город Ачинск.
Дочь Ава, которой уже исполнился год, за время тюремного сидения отца научилась ходить и бойко топала в тапочках по дому тётки Марии, отчетливо выговаривая слова: «мама и баба».
Иван Петрович объяснил тестю и тёще ситуацию со своим освобождением те, повздыхав, решили, что он сделал правильно, согласившись служить у белых – всё лучше, чем сидеть в тюрьме или попасть под военный суд, да и на службу он отбывает не на фронт, а в тыл, и дойдет ли до фронта, ещё неизвестно.
За неделю отпуска Иван Петрович отдохнул душою в кругу семьи, а объятия жены Анечки были по-прежнему жарки и сладостны, но иногда, вспомнив о близкой разлуке, Анечка начинала потихоньку всхлипывать, украдкой вытирая слезы, чтобы муж ничего не заметил. Он, конечно, замечал женские слезы, и как мог, успокаивал жену, объясняя, что провёл на войне с немцами два года, и ничего с ним не случилось: даст Бог и нынешнюю свою службу он исполнит без ранений и увечий.
– Пойми, Анечка, – утешал Иван Петрович жену, прижимавшуюся к нему горячим телом после минут близости и взаимного удовлетворения страсти, война – это не постоянная опасность и стрельба, как ты думаешь. Война – это служба, такая же как и работа учителя, а встреча с врагом и стрельба на фронте такая же редкость, как и встреча на улице со злобной собакой, сорвавшейся с цепи.
Я с немцами в бою встречался вплотную лишь несколько раз при нашем или их наступлении, а остальное время видел врага издалека в бинокль из траншеи, если офицеры давали посмотреть в этот бинокль.
Всё остальное время было не до немцев: строить блиндажи, рыть траншеи, стирать портянки, штопать форму, бороться со вшами, – вот и вся война. Опасно бывало в атаке и под немецким обстрелом из тяжелых орудий, которых у них было много, а все остальное время грязь и вонь нестерпимая в траншеях и блиндажах, как из отхожего места, так что не волнуйся за меня.
Видать красным скоро конец придет, раз со всех сторон генералы с армиями на них поднялись – глядишь, и без меня эта война закончится, и всё вернётся на свои места, а мы с тобой будем учительствовать здесь или уедем куда-нибудь в тёплые края: что-то здешние морозы и длинные зимы мне не по нраву, – закончил Иван Петрович свои воспоминания о войне и Анечка, успокоившись, удовлетворенная мужской лаской, заснула у него на плече.
– Так было на войне с немцами, – продолжил Иван Петрович свои размышления уже не вслух, а про себя, – а здесь придется воевать со своими: брат пошел на брата, жестокая ярость захлестнула и белых, и красных, и не успокоится никто, пока врага не уничтожит, да не в честном бою, а исподтишка, обманом или выстрелом в спину. Но деваться некуда: или сам убивай, или быть тебе убитому – на то и гражданская война, думал он, засыпая рядом с женою, которая по-детски, как и дочка, чмокала губами во сне, посапывая у него на плече.
Новый год встретили вместе все обитатели дома тётки Марии, которых стало с приездом Ивана Петровича числом семь, не считая ребенка Авочки: за время сидения в тюрьме в дом к Марии переселилась ещё и сестра Полина, муж которой умер от тифа на германском фронте.
Новогоднее застолье справили по старому календарю, поскольку Колчак своим указом отменил большевистский календарь и опять отбросил Россию в исчислении дней на тринадцать суток назад от Европы, показывая этим, что он за старые порядки.
Впрочем и в других делах Колчак восстанавливал царские порядки: помещикам на освобожденных территориях возвращались поместья, заводчикам – заводы, без суда и следствия расстреливали крестьян и рабочих, противившихся возврату к старому. В ноябре, вскоре после захвата власти, в распоряжении Колчака оказался и золотой запас России, захваченный полковником Каппелем в Казани и переданный им Колчаку, за что и был произведен Верховным правителем из полковника сразу в генерал– лейтенанта.
Завладев золотым запасом России, Колчак почувствовал себя полноправным Правителем и даже учредил при себе Совет Верховного Правителя, наподобие Государственного Совета, что существовал при царе Николае II.