Ответ: Я ещё раз подтверждаю, что он ранен был в левую часть грудной клетки и благодаря случайности не были, по-видимому, затронуты важные органы и подтверждаю, что Владимиров после ранения ударил ведром по голове зав. СИЗО Раджабова и облил водой.
Вопрос: Вы говорите неправду. З\к Владимиров был ранен не в область грудной клетки левой стороны, а в левую руку, почему Вы говорите неправду?
Ответ: Перевязка была не на месте преступления, и у меня сложилось полное впечатление, что удар кинжала направленный зав. ИЗО пришелся з\к в область сердца.
Вопрос: Вы всё же подтверждаете, что Владимиров был ранен в область сердца или даёте ясный ответ.
Ответ: К сказанному могу добавить только, что вполне верю врачебной комиссии больше чем своему зрению.
Вопрос: Что Вы говорили з\к Муратову 20 января в камере №2 ИЗО 21 отделения.
Ответ: С з\к Муратовым у меня никогда никаких разговоров не было, тем более о Муратове ходили слухи, что он занимался клеветничеством в своих доносах в 3 часть.
Допрос закончился, Иван Петрович подписал протокол, и сильно прихрамывая на раненную когда-то ногу, пошел со стрелком ВОХР в свою камеру, понимая, что теперь – то ему уже вряд – ли оправдаться. Судя по всему, особисты решили всю вину за дебош в камере и убийство з\к свалить на него. Уголовники тоже дали показания, какие хотели получить особисты, спасая свою шкуру. Следователь уже обвинил его в том, что именно он ударил зав. СИЗО ведром по голове, а завтра могут сказать, что з\к убил он кинжалом, отобрав его у зав. СИЗО.
На следующий день Ивана Петровича снова вызвали на допрос, и следователь Воробьев стал задавать вопросы, старательно записывая их и ответы в протокол.
Вопрос: В 1930 году у Вас при обыске было обнаружено письмо Гиммера, расскажите, кто такой Гиммер и откуда к Вам попало это письмо.
Ответ: Гиммер Дмитрий Дмитриевич является старым большевиком, проживает в городе Москве, получая персональную пенсию. В 1930 году в Москве сам Гиммер передал мне это письмо для вручения директору музея Революции Миткевич-Далецкому. В этом письме говорилось о прокламациях по истории партии большевиков имевших историческое значение, которое я должен был вручить через Миткевича в музей Революции. Передать мне письмо своевременно не удалось ввиду того, что при обыске органами ОГПУ письмо было изъято.
Вопрос: По предъявленному Вам обвинению по ст. 58-10. ч.1 и 59-2 УК РСФСР в том, что Вы, отбывая срок наказания в 21 отделении, среди заключенных проводили к-р агитацию, дискредитируя мероприятия партии, распространяя к-р провокационные клеветнические слухи, сочувствуя к-р троцкистско-зиновьевской террористической банде, организовали массовые беспорядки в изоляторе и нападение на зав. СИЗО, вследствие чего заключенные отказались выполнять распоряжения администрации изолятора и выходе из СИЗО на штрафную колонну виноватым себя признаете?
Ответ: В предъявленном мне обвинении по ст. 58-10. ч.1 и 59-2 УК РСФСР виновным себя не признаю лишь потому, что по предъявленному мне обвинению по ст. 58-10. ч.1 УК РСФСР преступления не совершал, а по ст. 59-2 не участвовал. В том, что я говорил заключенным, в присутствии старшего стрелка ВОХР при 4 колонне фамилии не знаю, что Зиновьева, Каменева и др. не расстреляют, а ограничатся прежней мерой наказания вследствие того, что они в прежней деятельности были деятелями революции, признаю. Больше ничего показать не могу.
Задав всего два этих вопроса и получив ответы, уполномоченный закончил допрос, подписал протокол и, заставив расписаться Ивана Петровича, дал команду стрелку ВОХР проводить заключенного в камеру.
Столь краткий допрос вызвал недоумение Ивана Петровича и сильно встревожил его, поскольку ему предъявили обвинение уже по двум статьям, и за каждое из них предполагалась высшая мера наказания – расстрел.
Абсурдное и голословное обвинение базировалось на нелепых признаниях уголовников, которые спасая себя, молодых, жертвовали им – старым и не было никакой возможности защитить себя и доказать свою невиновность.
– Каких-то дней не хватило мне, чтобы вернуться в лагерь вслед за Мироновым, как и обещал следователь Куликов, – горестно размышлял Иван Петрович, забившись в угол нар, в то время как молодые уголовники устроили игру в буёк, когда один из них становился спиной, выставлял под правую подмышку ладонь левой руки, а кто-нибудь из остальных бил по этой ладони своей ладонью и потом все поднимали вперед правую руку, сжатую в кулак с поднятым вверх большим пальцем. Надо было угадать, кто ударил, если отгадка была неверна, то игра продолжалась до угадки.
Смотря на это веселье молодых зэков, многие из которых никогда не выйдут из лагерей, Иван Петрович завидовал их беспечности и беззаботности. Как бы и ему хотелось жить одним днём, не думая о будущем, о жене и детях, о любимой работе учителем и об старых книгах, собирательством которых он увлекся в последние годы, работая экспертом в Историческом музее.
В этих делах он и желал прожить спокойно, для чего приехал из Москвы в Токинск к семье, но судьба – злодейка упрятала его в лагерь, а теперь и вовсе грозила жизни. Не дай бог жить в эпоху перемен и потрясений, – как говорит древняя китайская поговорка, – думал Иван Петрович, с тоской наблюдая за ребяческой забавой уголовников.
XVII
Собрав несколько папок с делами заключенных, уполномоченный 3 отдела Воробьёв отправился в кабинет к своему начальнику Осипу Шедвиду, которого за глаза называли Осей, что соответствовало первоначальному его имени.
Кабинет Шедвида находился здесь же рядом с комнатой уполномоченных, но имел предбанник, в котором сидела секретарша Оля с ярко накрашенными помадой губами и лениво печатала на машинке, тщательно выискивая нужные буковки на клавиатуре. Увидев вошедшего Воробьева, Оля встала со стула и, повернувшись, потянулась к подоконнику за какой-то бумагой. Легкое ситцевое платье, бывшее на ней в этот жаркий, майский день, натянулось, четко обрисовывая все округлости фигуры секретарши, которая, по слухам, сожительствовала со своим начальником, несмотря на наличие у того жены и маленького сына.
Воробьев не удержался и, проходя мимо секретарши, слегка шлепнул её ладонью по упругой ягодице. Та ойкнула, но промолчала, зная, что этот Воробьёв является доверенным подчиненным её начальника и сожителя – Оси.
Дверь в кабинет Шедвида была приоткрыта, чтобы сквозняк продувал духоту помещения, и Воробьёв тихо проскользнул в дверную щель.
Шедвид сидел за своим столом в расстегнутой гимнастерке, на краповых петлицах которой серебрились лейтенантские звездочки госбезопасности, и читал газету «Правда». Этот коренастый тридцатилетний особист, слегка располневший и облысевший от неустанных забот по выявлению преступников и врагов народа среди заключенных, всегда начинал свой рабочий день с прочтения газеты «Правда», чтобы немедленно приступить к выполнению новых задач партии и органов безопасности, если таковые указаны в газете.
Обычно чтение газеты занимало всю первую половину дня, после чего следовал обед в командирской столовой при лагере и лишь затем Шедвид приступал к текущим делам, иногда, если позволяли обстоятельства, затаскивая секретаршу Олю в кабинет на кожаный диван, для удовлетворения своих мужских потребностей. Увидев входящего Воробьева, начальник 3 отдела недовольно поморщился, отложил газету в сторону и назидательно сказал, так, чтобы слышала секретарша:
– Сколько, можно говорить, что с текущими делами я принимаю после обеда?
– Да я не по делам, а так посоветоваться, пришел, – ответил Воробьев, прикрывая дверь, чтобы любопытная Ольга не слышала дальнейшего разговора.
– Понимаете, Осип Абрамович, – продолжил Воробьев, – вот у меня несколько дел на з\к и все по доносам наших осведомителей о ведении контрреволюционных разговоров среди заключенных. Я пришел посоветоваться, что мне с ними делать дальше. Все они допрошены и все отрицают свои к-р провокационные разговоры, но есть свидетельские показания наших осведомителей, изобличающие этих замаскированных врагов, что мне делать с ними дальше: передавать их дела в специальный суд в Бамлаге, для осуждения, или в Краевой суд, или освободить из СИЗО и отправить назад в лагерь, как это сделал уполномоченный Куликов, с одним из з\к Мироновым? Подскажите Осип Абрамович, куда повернуть дело на контриков.
Шедвид почесал свою волосатую грудь, налил в стакан воды из графина, стоявшего на столе, жадно выпил воду залпом, как если бы это была водка, и лениво откинувшись на спинку стула, медленно выговорил, обмахиваясь газетой: