Часа в два пополудни один за другим появлялись школьники и, встав с печи, бабушка собирала им на стол обед, состоявший из щей, которые с поздней осени, когда наступали холода и крестьяне забивали свиней, бычков и птицу и вывозили мясо на базар на продажу, были не пустыми, а заправлялись куском мяса и отварной или жаренной в печи картошки с простоквашей и солеными огурцами и помидорами с собственного огорода.
Отобедав, школьники обычно садились за уроки, с тем чтобы на вечернем сборе у матери, оставалось только показать выполненные задания и отпроситься на улицу, если погода позволяла, или навестить друзей по школе и улице, если была непогода, а то и вовсе остаться дома и почитать книгу.
Вскоре после школьников возвращалась из школы и Анна Антоновна, заглянув у ворот в почтовый ящик в надежде получить письмо от Ивана Петровича из лагерей. С самого лета как его отправили по этапу, из городка не было никаких известий, а на её письменный запрос в областное НКВД сообщить о месте пребывания осужденного мужа ответа не последовало, как его не было и на повторное обращение.
Анна Антоновна обедала вместе с матерью и теткой Полиной и садилась за проверку тетрадей учеников и проверку выполнения школьных заданий на дом у своих детей. Убедившись, что всё в порядке, она отпускала детей до ужина на свободу. Проверив тетради и подготовившись к урокам следующего дня, Анна Антоновна тоже давала себе час-другой отдыха до ужина, занимаясь сыном Ромой или читая книги своих старших детей.
Чтение, к которому она привыкла с детства, и под воздействием мужа, было отличительной чертой всех членов большой семьи. Даже Евдокия Платоновна имея три класса церковно – приходской школы и бесконечные хлопоты по хозяйству, иногда выкраивала часок – другой, чтобы засветло, у окна, почитать книгу, брошенную на стол внуками, про приключения или любовь, которой они, подрастая, уже начинали интересоваться.
Вечером, когда все собирались в доме и, поужинав по очереди, поскольку все семеро за маленький стол на кухне не размещались, а большой стол в комнате был завален книгами, начиналась вечерняя читка книги вслух.
Старшие дети, по очереди читали книгу, отобранную Анной Антоновной для домашнего чтения. Она считала, что чтение вслух развивает речь и умение держаться перед слушателями и, несмотря на упорство детей, сделала эти чтения ежедневными, кроме воскресенья.
Обычно, читали серьезную книгу, из тех, что подарил детям Иван Петрович, ещё в бытность жизни семьи в Подмосковье. Отец тогда подарил старшей дочери – собрание сочинений Пушкина, второй дочери – Жуковского, сыну Борису – Лермонтова. Это были тяжелые, тысячестраничные фолианты, изданные в прошлом веке, где мелким шрифтом умещалось в одной книге всё литературное наследие этих писателей – поэтов. Ещё в доме были аналогичные издания Гоголя, Толстого и Достоевского.
В эти ноябрьские дни, когда непогода бушевала за окнами и дожди сменялись снежными метелями, в доме читались сочинения Гоголя.
Зажигалась десятилинейная керосиновая лампа, висевшая на цепочках над столом в комнате, поскольку электричества, как и радио в городке ещё не было, хотя столбы под радио уже устанавливались вдоль улиц за рекой, и к лету будущего года радио должно было появиться и здесь.
Дети и взрослые рассаживались на стульях у стола или на две кровати стоявшие вдоль стен и кто-то из детей – чья очередь, начинал чтение вслух с того места, где заканчивалась читка накануне. Обычно собирались все домочадцы – даже Евдокия Платоновна, отложив кухонные дела, приходила послушать внуков, а маленький Ромочка обычно усаживался у матери на коленях, молча посматривая на чтеца, который с выражением начинал чтение про упырей и всякую нечисть, которая бесновалась в рассказах и повестях Гоголя.
Обычно чтение продолжалось ровно 45 минут – как и школьный урок, но иногда этот урок затягивался по просьбе слушателей, которые хотели дослушать рассказ до конца или до развязки интриги в повести.Так проходил обычный будний день семьи Домовых.
В воскресенье распорядок дня обитателей дома менялся: в школу и на работу идти не надо и дети проводили свой день по желанию, выполнив мелкие домашние обязанности с дневным посещением бани всем семейством. Собственной бани при доме не было, ходить в городскую баню было далеко, и семья сговорилась с соседями, имевшими баню, которые сами мылись и парились вечером по субботам, а на первую половину воскресенья отдавали баню в пользу Домовых.
С утра Борис, сын Анны Антоновны, немного протапливал печь в бане, еще сохранившей тепло после субботнего помыва хозяев, для чего приносил вязанку своих дров со двора, а также приносил речной воды, которую заливал в бак печи, где она грелась, и в кадушку в мыльной – для холодной воды. Вода из речки была мягкой и хорошо мылилась, в отличие от колодезной – жесткой и не промывающей волосы в щелоке, который приготавливали из печной золы.
Евдокия Платоновна, встав рано утром, успевала сходить на базар и сделать покупки у крестьян, в основном муки для домашнего хлеба и, если позволяли средства, немного мяса и жира или свиного сала для заправки супов, щей, картошки. Вернувшись с базара, она снимала с печи квашню, которую ставила с вечера на опаре и пекла хлеба на всю неделю, на всю семью, иногда ухитряясь испечь и несколько шанег с морковкой и картошкой – для детей.
Управившись со стряпней и накормив детей свежим хлебом, взрослые шли в соседскую баню, которая уже прогрелась стараниями Бориса, и мылись сами и мыли младшего Рому, который по малолетству всё ещё мылся с женщинами. Евдокия Платоновна парилась по-мужски березовым веником, а все остальные только мылись из ушатов, подливая туда горячей и холодной воды и не рискуя зайти в парную, где охала и стонала Евдокия Платоновна, нахлестывая себя веником.
Затем приходила очередь девиц: Ава и Лида мылись вместе, тоже без парилки, но уделяя больше времени мойке волос, чем телу.
Завершал банный день Борис, моясь в одиночестве или с приятелем, живущим по соседству и тоже не имевшим своей бани. Они немного парились в нежаркой уже парной, наскоро обливались и торопливо вытирались, спеша успеть провести остаток воскресенья в своей мальчишеской компании или сходить в кино, если в семье были деньги, чтобы в очередной раз посмотреть фильм про Чапаева, или «Путевку в жизнь» про беспризорников.
Короткий осенне – зимний день заканчивался ранними сумерками, и семья снова собиралась вместе за вечерним чаепитием, заменявшим ужин. Потом, дети собирали школьные принадлежности в школьные сумки, кто-то читал книгу, взрослые в тихой беседе у самовара обсуждали прошедшую неделю и грядущую, надеясь на хорошие известия от Ивана Петровича, не получая от него писем и ничего не зная об его судьбе.
Наконец, на исходе ноября, Анна Антоновна возвращаясь с работы, по привычке заглянула в почтовый самодельный ящик, висевший на заборе в ограде, так что письмо можно было опустить снаружи в щель обозначенную красным суриком, и увидела письмо с адресатом от Ивана Петровича. Здесь же на крыльце, она нетерпеливо вскрыла конверт и прочитала следующее:
«11.09.1935 года с 4-ой фаланги письмо 3-е.
Вот уже около трех месяцев я не получаю от тебя писем. Как писал в предыдущем, на 6 фаланге есть 3 письма, теперь уже может и больше, но до сих пор выручить не могу. Среди них уверен, есть же и от тебя. Не получая, все передумаешь: и заболела ты или даже какое новое несчастье стянулось над твоей головой, и забыла уже меня, ну все думается!
С этой фаланги первое письмо послал 19.09. и второе 2.10. Завтра пошлю это, получишь второе уже. На три ближайших дня и я должен получить. Пока – весь нетерпение ответа! Это письмо посылаю с оказией, тороплюсь и лишь вкратце повторяю существенное: – если не раздумала и не боишься разделить мою судьбу – посылай ( по адресу: ДВК, гор. Свободный, Управление Бамлага НКВД, отдел по колонизации) заявление о твоем желании колонизироваться со мной «вместе с мужем И.П. Домовым», упомяни о своей прежней революционной деятельности и желании учительствовать вместе со мной. В общем, изложи всё что там подберешь. Такое же (копия) заявление срочно заказным и мне на возбуждение ходатайства. Анна, не получая от тебя писем – окончательное решение я не посылал. К началу следующего учебного года надо бы устроиться. Тебе– то обязательно надо. Так что не совсем надеюсь на благоприятный результат, подавай и в горнаробраз. Не топчись на месте. И в минувшую зиму надо было устроиться. Ну ладно. Сегодня, но лишь во сне, я получил твое письмо. Все Ромочку вижу, чаще всех. Тебя тоже часто. Что буду делать, если не удастся колонизироваться? Здоровье поправляется, я не писал тебе, а был очень-очень плох. С сентября (теперь уже проходит) мучил фурункулез, а тут цинга началась. Истощен до отказа. Все беды, было, навалились на меня. Боялся писать ведь и лишней тревогой нагрузить тебя. Но обошлось и пока прошло мимо.
Теперь отдыхаю, понятно в условиях Бама, а то всё на общих. Теперь знаю, что еще поживу. Учел опыт и довольно быстро. И все-таки, что буду делать, дальше ума не приложу. Надеюсь, понятно, на лучшее. Пока же – один! И тут нечего умалчивать! Один! Ладно! Ребята пусть тоже пишут. Ты же не забывай своего старого верного друга. Что с Сережкиными уже разъехались и как? Что делала дальше? Поподробнее о себе. Ни перевода, ни посылку ещё не получал. Посылку на зиму как просил в первом письме, точно послала или нет? Острая нужда уже минула и я выскребся кое-как. Уже справляюсь, но может впустую. На всякий случай – пиши и пиши. Адрес еще раз сообщаю: все тот же и лишь замени 6 фалангу на «фалангу №4 искусственная». Пиши же! Но пока, до нового! Целую всех вас: тебя очень – очень, детей, бабушку. Авуся! Напиши мне самостоятельное письмо. Если будешь, Анечка слать посылку – конверты с марками обязательно вложи, бумагу не надо – пока есть. Ну еще раз целую!
Кроме заявления в Свободный пиши в Москву в Управление НКВД и еще кому ты подумаешь.
Но всегда надейся, не получив ответа от меня пиши-пиши и пиши, жду, пиши, не дождусь.
Что ещё сказать тебе? Тоскую о тебе, люблю тебя, думаю о тебе, беспокоюсь о тебе.
Целую!!!
Ещё больше оценил Аня, теперь, когда прошлое было брошено. Прости.
Твой Иван.»