Иван Петрович, в самом конце февраля тоже пострадал: он не осторожно подвернул ногу, больное колено распухло, и колупаться в снегах, обрубая ветки спиленных деревьев ему было трудно.
Воспитатель Гладышева перевела его временно истопником в барак, где нужно было поддерживать огонь в печах-буржуйках, вовремя подбрасывая поленья, из кучи дров, лежавших у стены барака. Эти дрова подвозили на санках другие зэки, занятые лагерными работами, а также приносили обитатели бараков: возвращаясь с деляны, каждый прихватывал по полену, которое бросалось в кучу, ожидая своей очереди на сжигание в печи.
Работа истопником была по силам, больная нога не утруждалась ходьбой и через пару недель, Иван Петрович возвратился на лесосеку, уступив место истопника очередному приболевшему зэку из их барака. Место истопника давало возможность отдохнуть и восстановить силы слабым или приболевшим зэкам.
В середине марта подули южные тёплые ветра, яркое солнце слепило и грело, снег быстро осел, потемнел, образовались проталины земли на опушках, а около деревьев в проталинах появились первые подснежники. Весна пришла по настоящему, земля сверху оттаяла и зэки, не ожидая ее полной разморозки, снова принялась корчевать пни на местах будущей станции ж/д и на территории лагеря, где стояли уже несколько бараков подведенных под крышу, но с пустыми проёмами окон и дверей. По окончании строительства, всю 4-ю колонну должны были переселить сюда, ближе к месту работы.
В середине апреля, когда снег на полянах сошел окончательно, а в лесу оставался лежать в тёмном ельнике отдельными пятнами, случился побег из колонны трех зэков – уголовников. На что, они рассчитывали, сказать трудно, может просто поддались весеннему чувству к перемене мест, но через пару дней их поймали на полустанке, где они пытались подсесть в поезд, идущий в этом месте медленно из-за подмытых весенним половодьем путей.
Всем известно было, что в таких местах охрана поездов, следующая с каждым составом, особенно бдительна, а на станциях и полустанках у всех отъезжающих проверяют документы и выбраться из этих мест по единственной ветке железной дороги невозможно, а подишь-ты, беглецы рискнули бежать с деляны прямо в лагерной одежде.
Беглецов отправили в ИЗО, колонну наказали половинным снижением пайка на целый месяц, так что пришлось покупать продукты в лагерном магазине, чтобы не отощать. Благо деньги водились почти у всех, за исключением проигравшихся в карты, поддавшись на уговоры лагерных шулеров. Такие игры постоянно велись в выходной день, но Иван Петрович и Миронов никогда не принимали в них участия.
В мае наступила жара, и сразу же появился таёжный гнус: смесь мошкары, комаров, слепней и еще каких-то кровопийц – насекомых, от которых не было никакого спасения, ни на работе, ни в бараке. Мошкара забивалась под одежду в укромные места и в кровь искусывала тело, дырявя кожу долго не заживающими саднящими ранками. Местный зэк – охотник, говорил что если оставить голого человека привязанным к дереву, то за один день гнус высосет из него всю кровь , так что останется только мумия.
Спасение от гнуса нашлось на шпалопропиточном заводе, где начали применять новый состав для пропитки шпал от гниения – креозот. Запаха этого креозота гнус не терпел, и все зэки начали мазать открытые места на лице и руках и слегка сбрызгивали креозотом на одежду, чтобы отпугивать гнус. Это помогло: хотя кожа опухала и шелушилась, но все же лучше, чем гнус.
Иван Петрович навестил отдел по колонизации, чтобы справиться о своем деле. Документы от жены Анны на согласие по колонизации пришли, но лагерное начальство распорядилось временно приостановить рассмотрение дел до прибытия новых партий заключенных взамен освобождаемых на колонизацию. Кроме того, колонист должен был сам подыскать себе место жительства и подходящую работу и получить согласие местных властей на проживание, что из лагеря сделать было весьма трудно.
Иван Петрович написал об этом жене, и та начала писать письма во все поселки Амурской области, какие только смогла отыскать на карте, с предложением работать у них учителями вместе с мужем бывшим заключенным, но ответа пока не поступило ни одного.
Отстроенный лагерь заселили почему-то вновь прибывшими заключенными, которые стали работать на лесоповале, а 4-я колонна занялась, наконец, строительством вторых путей Транссиба. Кое-где такие пути уже были построены, и требовалось соединить эти куски в единый путь, чтобы на всем протяжении могли ходить поезда в обоих направлениях, без отстоя на разъездах, пропуская встречный поезд.
Основная часть колонны работала на отсыпке полотна. Грунт для отсыпки брали в местном карьере, куда проложили узкоколейку и вагонетками, вручную подвозили грунт к железке и подсыпали его к действующей насыпи, отходя в сторону, когда мимо мчался состав с пыхтящим паровозом во главе, о приближении которого предупреждали сигнальщики на обоих концах строящегося участка пути.
После отсыпки участка полотна, его уминал гусеничный трактор, приданный в помощь строителям, сверху укладывалась щебенка, на которую укладывались шпалы. На шпалы заносились рельсы, прибивались к шпалам, заезжал маневровый паровоз с гружеными вагонами, путь оседал под их тяжестью и тогда зэки вновь подсыпали грунт до подъема нового пути на уровень действующей колеи.
Работа была, конечно, тяжелая, но с частыми перерывами на пропуск поездов, а потому и норма выработки всегда ставилась от выполненного объема, что обеспечивало приличное питание по пайку для успешно работающих.
В июне, Иван Петрович как-то отпросился от работы у воспитателя на прием к фельдшеру, жалуясь на больную ногу, колено которой всё в шрамах от операций после давнего ранения, опять распухло и покраснело.
Фельдшер осмотрел колено, дал какой-то мази и посоветовал впредь туго бинтовать колено перед работой, ходить только прямо и постараться меньше приседать.
Советы были дельные, но глупые для зэка: работать приходилось, там, где заставляли, а уж надо будет приседать или нет – как потребуется. Ещё фельдшер дал кусок холста для бинтования ноги и показал, как надо делать повязку.
Иван Петрович поблагодарил, и пошел было назад в барак, принять участие в уборке помещения, как заболевший, но передумал и направился в парикмахерскую, где ему подстригли голову по опушкам лысины и побрили бороду, которую он отрастил за зиму, для защиты от мороза и, как оказалось, от гнуса борода тоже помогала. Стрижка и бритье обошлись ему в 5 рублей, поскольку парикмахер был из вольнонаемных и услуга платная.
После парикмахерской он зашел в отдел колонизации, где снова посоветовали ждать решения сверху, а ещё лучше, чтобы он сам написал в Москву в НКВД: он не враг народу, и ему должны пойти на– встречу.
Вернувшись в барак, Иван Петрович принялся писать письма в НКВД, Калинину, который был тогда руководителем Советов и ещё он написал знакомому большевику – Гиммеру, который хотя и был уже на персональной пенсии, но имел влиятельных знакомых и вполне мог бы помочь в деле колонизации.
Пока Иван Петрович писал письма, котёнок, который незаметно превратился во вполне взрослого кота, тёрся об его ноги, выпрашивая подачку. Иван Петрович недавно получил очередную посылку от тёщи и там оставался еще кусочек соленого сала. Он отрезал кусочек и бросил его коту. Тот понюхал, попробовал, недовольно морщась, съел солонину и пошел вон из барака в поисках пропитания. Он уже вполне обучился охоте на мышей и удачно их ловил в куче мусора у барака, куда зэки иногда, выбрасывали остатки каши, привлекательные для серых грызунов.
Фаланга вернулась с работы засветло, зэки поужинали, вечерняя заря дожидалась прихода утренней зари, в эти длинные, летние дни и Иван Петрович с Мироновым присели на бревно у входа в барак, отдыхая от труда и забот тихим и теплым, летним вечером.
– Жаль Иван Петрович, что ничего у тебя не получается с колонизацией, – продолжил разговор Миронов, который был уже в курсе неудачного похода напарника в отдел по колонизации.
– Глядишь и я за тобой вслед подался бы в колонисты – учителя, хотя вряд ли мне уже придется работать учителем: моя судимость – антисоветская, а таким работать учителями нельзя. Опять мы с тобой в разных сословиях находимся: прежде ты был дворянин, а я крестьянин – казак, теперь ты уголовник, а я политический. Хорошо, что большевики сословия отменили, как ты думаешь, Иван Петрович, правильно они это сделали?
– Конечно, правильно, не должно быть никаких сословий. Все люди рождаются равными: маленькими и голыми, но сразу начинается их разделение в зависимости из какой семьи, кто происходит, и какое обеспечение эта семья может дать ребёнку.
А дальше пошло-поехало: один – дворянин, ему, как было и мне, кое-какие привилегии, а другой – крестьянин, тому одни обязанности да повинности положены и никаких прав. Тоже было и с рабочими, бесправными при царе. Сейчас при большевиках, рабочие стали правящим классом по марксисткой теории. Опять из грязи в князи, что, по-моему, тоже перегиб, но в другую сторону.
Все люди должны иметь равные права и, главное, равные возможности пользоваться этими правами. Что толку иметь право учиться, но не иметь средств платить за эту учебу? Привилегий не должно быть ни у кого: ни у дворян – бывших, ни у рабочих – настоящих.
Большевики неправильно разделили людей на классы и дают привилегии рабочим. Надо людей делить по способностям и порядочности: рабочий тоже может быть подлецом, а дворянин – порядочным: например декабристы все были дворянами и вождь большевиков – Ленин, тоже был дворянином.
А главное зло, по-моему, не в привилегиях сословий и классов, а в наследовании собственности от отцов к детям и далее. Дети помещиков наследовали поместья вместе с крепостными крестьянами, а когда крепостное право отменили, то эти крестьяне стали арендовать земли у помещиков, отдавая взамен часть урожая.