– Ни каркай, после обеда, а то действительно начальство что-нибудь придумает, например, бессмысленно снег чистить, а хуже бестолковой работы ничего нет. Спи лучше, пока есть такая возможность по божьему промыслу, приславшему нам непогоду.
– И то верно, – вздохнул Миронов и, отвернувшись к стенке, вскоре захрапел и засвистел как бы подражая вою метели за стенкой барака.
Иван Петрович тоже готовился заснуть под храп Миронова и вой метели, но невольно прислушался к голосам зэков из соседней кабинки. Сквозь дощатую перегородку, сосед по имени Егор, двадцатилетний вор-карманник, возбужденно говорил своему сожителю по кабинке:
– Представь, Тимофеич, сейчас в столовой, мне знакомый зэк, из тех, что живут в дальнем углу и сейчас, наверное, режутся в карты, говорил, что наш воспитатель Гладышева, убираясь в бухгалтерии, где она уборщицей на лагерных работах, случайно увидела на столе приказ по Дальстрою о нормах питания зэков в БамЛаге и его филиалах.
Оказывается, нам на месяц положено для пропитания: 1 кг хлеба, 2 кг муки, 6 кг рыбы, 3 кг масла растительного, 33 кг макарон, и около 7 кг сахара и столько же сухих овощей. И там ещё помечено: чай, томат-паста, какие-то специи и прочее.
Она сказала об этом приказе, по секрету, своему знакомому, а тот моему и теперь весь барак знает. Как думаешь, кормят нас по этой норме или нет? Но, вроде бы, такой паёк для тех, кто работает и вырабатывает норму, а если нет, то паёк сокращается раза в два.
– Я думаю, что примерно так оно и есть, – отвечал Тимофеич. Макарон конечно меньше дают, но зато хлеб каждый день, потому, что здесь своя пекарня, а в других местах, наверное, сидят на макаронах: это тот же хлеб, но в другом виде. Насчёт мяса и сахара я сомневаюсь и думаю, что половину охрана и администрация с прихлебателями растаскивают, а рыбы полно – весь склад забит и до весны будет лежать мороженная, ничего ей не сделается. Здесь на востоке этой рыбы девать некуда, и вывозить её отсюда далеко и не на чем.
А ты, Егорка, держись подальше от этой Гладышевой: она, по слухам, сожительствует с опером из 3-го отдела, и может запросто настучать ему на нас за распространение контрреволюционной агитации и ложных сведений.
Какой там у них паёк на зэков, мне лично наплевать, но пока с голода мы не пухнем и это хорошо. А если цинга или чирьи заведутся, то в санчасти у входа всегда стоит бутыль с рыбьим жиром и ложку можно выпить, если зайти не поленишься. Я завсегда перед завтраком туда захожу и пью рыбий жир, хотя и противно. Зато, видишь, гладкий я и все зубы на месте. Советую и тебе причащаться рыбьим жиром, коль попа с просфорой здесь нет.
– Пробовал и я пить рыбий жир по совету санитара, когда приходил в санчасть рвать гнилой зуб. Но противно.
– Молодой ещё, потому и противно. Вот останешься без зубов или животом маяться будешь, тогда и коровьи лепешки или овечьи шарики готов будешь есть, но уже поздно будет – здоровье надо беречь, а не восстанавливать. Руку, к примеру, на лесосеке отпилишь – другая не вырастет: так и со здоровьем: потеряешь, не вернёшь. Пурга кончится, я снова буду ходить пить рыбий жир, давай и ты за компанию. Хватит говорить – подремать хочу, – закончил Тимофеич и сразу засопел в унисон с Мироновым.
– Надо бы и мне присоединиться к потребителям рыбьего жира, чтобы цинга не вернулась и чирьи за собой не привела. Я поправился и рад, а впереди ещё целая зима, работа на морозе и на колонизацию, скорее всего, выпустят не раньше лета, – так думал Иван Петрович, присоединяясь к спящим соседям.
XI
Утром, на рождество, пурга закончилась, так же внезапно, как и началась. Зэки протоптали дорожку к сортирам и столовой, увязая, порой, в снегах по пояс. По случаю окончания непогоды был объявлен лагерный аврал и все способные на работу зэки и лагерная обслуга, включая начальников, особистов и охранников занялись уборкой снега. Солнце повисло невысоко на ярко-голубом небе и под его лучами, снег тоже казался голубоватым и искрился миллионами снежинок, так что с непривычки у Ивана Петровича ломило глаза и наворачивались слезы.
Снегов за эти дни намело столько, что местами бараки были засыпаны по самую крышу, да и на крышах снег лежал толстым слоем, из которого торчали жестяные трубы печей-буржуек дымившихся ровными клубами дыма, поднимающегося вертикальным столбом к небосводу.
Зэки лопатами и волокушами разгребали проходы между бараками, расчищали дороги и площадь перед администрацией, сбрасывали снег с крыш и отгребали его от стен построек, освобождая дворы, окна и подходы к складам, лесопилке и ветке железной дороги, на которой уже пыхтел паровоз, ожидая расчищенного пути к станции.
Убранный снег складировали в кучи на всех свободных местах и эти кучи, как курганы возвышались среди бараков, придавая лагерю вид какого-то неземного поселения.
Ивана Петровича и всю фалангу, после расчистки у барака послали на уборку снега вдоль колючей проволоки внутри территории. Такие же группы зэков пробивали траншеи между рядами колючей проволоки и с внешней стороны. Просто отбросить снег было недостаточно, поскольку возвышавшиеся сугробы закрывали периметр от глаз охраны, расположившейся на нескольких вышках вдоль колючки. Поэтому снег от ограждения оттаскивали вагонетками внутрь лагеря, где его сгребали в кучи, для последующего вывоза за пределы лагеря. Но это была забота будущих дней, для зэков занятых на лагерных работах.
Иван Петрович совковой лопатой нарезал пласты снега, сбитого метелью в плотную массу и затем, аккуратно поддевая большой ком снега снизу, перебрасывал его на дорогу, с которой ватаги зэков самодельными волокушами счищали снега вглубь лагеря.
Морозило не более десяти градусов, работа на свежем воздухе после недельного безделья в бараке, бодрила тело и Иван Петрович, позабыв о больной ноге всё кидал и кидал снег, пока острая боль в коленке от неосторожного движения не вернула его к осмотрительности.
Другие зэки тоже с энтузиазмом боролись со снегом, как – будто освобождали свой родной дом. Некоторые даже скинули телогрейки, чтобы было сподручнее орудовать лопатами, благо зимнее солнце, здесь на юге уже ощутимо прогревало при безветрии, установившемся после метели.
Отобедав, лагерная борьба со снегом продолжилась. До наступления полной темноты снежные оковы были ликвидированы и 6-я фаланга возвратилась в барак, чтобы завтра продолжить свою работу уже на обустройстве вторых путей Транссиба.
Для этого освобождалась от леса площадка у разъезда «Озерная падь» и на свободном месте было задумано поставить несколько бараков для зэков и лагерной обслуги – как бы небольшое отделение БамЛага именно по строительству вторых путей.
Утром следующего дня паровоз доставил вагоны с зэками на разъезд, где всё было занесено метровым слоем снега. Как накануне в лагере, работа началась с уборки снега на рабочей площадке и расчистки путей основной магистрали. Паровоз – снегоочиститель прошел здесь несколько раз во время пурги и вчера, расчистив полотно железной дороги, но на откосах за пределами колеи местами высились сугробы чуть не по окна проходивших пассажирских поездов, и этот снег требовалось срочно убрать, чем колонна и занималась этот и следующие два дня.
Иван Петрович, которому вынужденный недельный отдых пришелся весьма кстати, полностью оправился от осенних недомоганий и работал наравне со всеми, заменяя недостаток сил смекалкой. Взяв в лагере на лесопилке несколько досок, он вместе с Мироновым смастерил из них самодельный клин, который за веревку тащили несколько зэков, а сам Иван Петрович стоял внутри клина на поперечной доске – распорке. После протаскивания клина за ним оставалась двухметровая полоса земли, очищенная от снега. Эта самоделка пригодилась и позже, когда начали валить деревья на просеке и стаскивать их на площадку, где собирались строит лагерь.
Иван Петрович к тому времени пристроился обрубщиком сучьев, что легче, чем пилить деревья, и не надо было наклоняться и бередить больную ногу. Очищенные от веток хлысты, стаскивались на веревках по очищенным клином дорожкам, к месту строительства бараков.
Там другие зэки, знакомые с плотницким делом, уже разметили площадки и начали ставить на них срубы без всякого фундамента прямо на землю, ибо вбить столбы под фундамент было невозможно в промерзшую землю. Нижние венцы срубов делались из лиственницы, которая не поддается гниению и может долгие годы лежать в сырой земле, а выше бараки рубились из мягких и податливых топору сосновых и еловых стволов.
– Ничего, – говорил прораб, – когда весной земля оттает, нижние бревна немного уйдут в землю, внутри мы подсыплем земли, чтобы вода не стояла, настелем полы, и новое жилье для зэков будет не хуже прежнего.
Иван Петрович чувствовал себя хорошо, не забывая по утрам выпить ложку рыбьего жира в санчасти, и писал ободрительные письма жене Ане, торопя её со сбором документов на колонизацию, рассчитывая к лету покинуть лагерь, и стать колонистом, где-нибудь в этих краях, где природа причудливо перемешала юг и север, холод и тепло.
Через месяц снова налетел циклон с юга и опять зэки сидели по баракам из-за непогоды, прислушиваясь к завываниям ветров и благодаря непогоду за предоставленные ею дни отдыха.