Зултурган — трава степная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сяяхля видела, что Бергяс не мог переломить упрямый свой характер.

— Молодой молодому — рознь! — рассуждала Сяяхля. — Где только не бывают теперь молодые, с кем не встречаются! Уедут, разнесут весть о том, что хозяин аймака даже не поднялся навстречу гостю. Если вам все равно, что о вас скажут, подумайте о детях, о родственниках. Ведь из-за вас окрестные люди будут поносить весь род!

Сяяхля сделала вид, что готова исчезнуть из кибитки подальше от позора.

— Куда навострилась? — окликнул жену взбудораженный ее словами Бергяс. — Когда мужчина в доме, бабе не полагается выходить навстречу гостям.

Бергяс стал поспешно одеваться.

— Приходил старик Окаджи, отец Пюрвы, сам вызвался собрать меньшую кибитку, для очага. Хочу показать ему место. Дует сильный ветер, на улице в зуухе невозможно топить, — объяснила Сяяхля причину, почему она все-таки должна отлучиться, несмотря на приход гостей.

Бергяс отсутствующим взглядом уставился в дымовое отверстие. Он обдумывал предстоящую встречу с приезжими.

В другое время Бергяс вылежал бы до обеда. Но сейчас слова жены о чести рода словно кольнули его острой иглой и заставили подняться с постели. Сяяхля была права… На следующий год назначены перевыборы старосты аймака. Во всем Дунд-хуруле десять родов, около тысячи семей. Сначала избираются хотонные, родовые старосты, затем — аймачный. Бергяс смолоду числился головою своего родного хотона Чоносов[22]. Пять лет назад его впервые поставили старостой всего аймака Дунд-хурул. Два года тому назад он второй раз прошел выборы и снова занял этот пост.

«Да… через год опять будут избирать аймачного старосту, — размышлял Бергяс. — При выборах берется во внимание все. Умение вести хозяйство, поддерживать обычаи, ладить с людьми. Быть строгим, но не сеять недовольства своим правлением. Если чем-либо запятнаешь свое имя, могут и не поставить над людьми… Так и должно быть, по совести, по правде. Только поищи этой правды в неоглядной степи! Нужного им человека подбирают в узком кругу: багша хурула и русский улусный попечитель. И первое, когда прикидывают, и последнее слово — за ними! Не было такого случая, чтобы выборы пошли против их воли и согласия. Так вот. Эти двое — мои люди, — рассуждал Бергяс дальше. — Багша Дунд-хурула — двоюродный брат, а русский попечитель перебрал от меня — не пересчитаешь… Что в узел ни завяжи — поволок. А в долг возьмет, считай, пропали деньги. Вчера содрал сто рублей. Да еще врет: жена заболела, в Саратов везти… Как будто это моя обязанность — чужих жен лечить… Чувствует, собака: приближаются выборы… Я и не заикнусь о долге. А терять такое почетнее место кому охота? Приходится и самому лишку взыскивать с батраков. Вот и вертишься юлой. Гостю улыбайся, а на своего волком смотри… Как бы ни подсоблял попечитель в день выборов — нельзя скидывать со счетов волю скотоводов. Их много, тысячи… И всегда найдется человек, затаивший обиду. Один слово скажет, другой подхватит, а то и прибавит. Глядишь, целый ком на тебя покатился… Неспроста говорят: «Слово и камень рушит»… Не время сейчас злить людей, будь они и проезжие путники. Ох, Сяяхля, Сяяхля!.. Тебе бы в старосты, да бог создал бабой!»

Бергяс, уже ополоснувший лицо теплой водой, напялил на себя белую рубашку, а поверх нее — черный шерстяной бешмет. Он подошел к двери и начал обуваться. Начищенные до блеска хромовые сапоги ждали своего хозяина с вечера.

В дверь кибитки тихо постучали. Когда в кибитку заходит калмык, он не спрашивает разрешения. Значит, пришли те парни. Бергяс не отозвался на стук. Быстро вернулся к барану и сел на ширдык, подобрав ноги под себя. Стук повторился. Бергяс неторопливо снял с угла шкафа набитую еще утром обрамленную серебром трубку и с гордым видом, громко причмокивая, затянулся. Этот звук услышали гости и, поняв, что в жилище кто-то есть, вошли.

После кибитки Лиджи с шестью терме и убогого джолума Нохашка просторное, на восемь терме, жилье Бергяса показалось Вадиму и Борису хоромами. Посередине кибитки здесь не было очага, где по обыкновению чадит кизяк. По правую руку от входа — деревянная кровать, отгороженная ширмой из цветастого сатина. Налево от входа — уута[23]. От постороннего глаза все это укрыто дорогим ковром с азиатским узором. В кибитке, тщательно убранной заботливыми руками, были еще два сундука с внутренними замками, отделанные рельефной блестящей жестью. По углам сундуков искусно вырезанные латунные будды, рядом с которыми поставлены зулы — горящие лампадки. В глубине кибитки, за сундуками, отведено место для котла. Через прорезь в деревянной крышке пробивался пар, пахло калмыцким чаем.

Парни поздоровались с хозяином.

— Исдароф! — ответил им Бергяс. Немного погодя дал знать рукой, чтобы гости сели на ширдыке перед кроватью.

«В каком настроении мой друг Бергяс и что он хочет сказать, можно скорее понять по его жестам, по игре лица, — толковал им вчера перед отъездом Николай Павлович. — В первое время многое мне было в диковину, после — привык. Сейчас мы обходимся без переводчика. Но вам будет нелегко понять Бергяса».

Парни молча сели на указанное хозяином место. Бергяс прикурил трубку, вытер конец мундштука о подол бешмета и подал сидевшему рядом Борису. Тот, покурив немного, передал трубку Вадиму. Затем Борис показал на свою сумку и что-то хотел сказать Бергясу, но тот поднял руку и жестом остановил гостя.

— Калмык — говориль: гость — ашай! — произнес Бергяс повелительно, при этом показывая рукой на свой рот. — Потом — говорит, эшо говорит, мнуго говорит! Твоя моя понимай? Чичас чай пить надо, чичас ашай надо, понимай? — Бергяс, довольный тем, что может так ловко разговаривать по-русски, улыбнулся, обнажив совсем желтые от табака зубы.

— Понятно! Ясно! — отозвались гости и по-молодому щедро заулыбались.

В это время вошла Сяяхля, она извлекла откуда-то и застелила перед гостями низкий столик. Вскоре на столике оказались три деревянные пиалы, сваренное крупными кусками баранье мясо в большой миске. В такой же миске боорцыки[24], масло и калмыцкий чай. Сяяхля наполнила чаем пиалы. Хозяин первым взял свою пиалу, поднес к губам, и гости последовали его примеру.

— Молчать нехорошо, угощайте гостей, — скороговоркой заметила мужу Сяяхля.

— Кунак, ашай махан[25], ашай боорцыки, — сказал Бергяс и обвел рукой яства.

— Спасибо! — ответил Вадим и отставил свою пиалу, взявшись за мясо.

Со вчерашнего утра они почти ничего не ели. Вид горячей пищи был им приятен.

— Мал-мал ашал, дорога большой, муног ашать надо. Курсак пустой пулохо, курсак полна корошо, ашай! — говорил Бергяс гостям, сильно жестикулируя.

— Спасибо! Мы наелись… У нас к вам есть дело.

Бориса так и подмывало заговорить на таком же ломаном языке, — может, так хозяину будет понятнее? Но вспомнил советы отца: не спешить со своим словом, пока хозяин не выговорится.

«Бергяс хитрый человек, — говорил отец. — Он знает, что сам говорит по-русски плохо, трудно подбирая слова, но для того, чтобы собеседник проникся вниманием к нему, Бергяс иногда вставляет такие мудреные словечки, которых нет ни в русском, ни в калмыцком языках. Самое удивительное, — предупреждал отец, — что этот речевой суржик, сдобренный мимикой и жестами, отнюдь не лишен смысла. Но если русский человек проявит нетерпение, станет кривлять язык на манер Бергяса, самолюбивый человек этот тут же замкнется, подумает, что его дразнят. Очень спесивый, обидчивый мужик…»

Борис иногда подсмеивался над отцом, не видя смысла в этой странной дружбе между ним и Бергясом.

«Что ты понимаешь в жизни? — хмурился отец. — У старосты полмиллиона десятин земли, тысяча семей под его рукой! Владыка, хозяин огромного поместья! Бергяс умен и вместе с тем невежда, хитер и наивен, богат и скуп, приветлив и отвратен порой… И все это в одном человеке! Он, как никто, знает обычаи своего маленького народа. Пятнадцать лет я дружу с ним и при каждой встрече нахожу в нем перемены — к худшему, к лучшему. Сознание его не стоит на месте, развивается, обрастает опытом. Чем иметь в лице Бергяса врага, не лучше ли иметь друга? Тем более что многого он от дружбы этой не просит, а для нас только польза…»

Вадим, присутствовавший при этих беседах, внимательно слушал Жидкова-старшего. Ему давно хотелось вырваться куда-нибудь в нехоженые места, увидеть то, чего совсем не знает. Вадим и раньше интересовался калмыками, читал о них в книгах, но рассказы достаточно образованного и умного Николая Павловича еще больше подталкивали его любознательность.

[22] Род Чоносов — буквально: волчий род.

[23] Уута — кожаный сыромятный мешок.

[24] Боорцыки — тесто, жаренное в масле.

[25] Махан — мясо.