– Ещё не решил, но одно знаю точно – этот лес мне пригодится!
Открыв борт КАМАЗа, и распахнув ворота караульного дворика настежь, мы стали переносить лучшие (на взгляд старшины) брёвна на соседний склад, Бейвнос разгорячённый работой, снял китель, продемонстрировав густо заросшую чёрными волосами спину, грудь и плечи, шерстяной покров был настолько густым, что издалека казалось, будто он щеголяет в майке – насквозьке, от него валил пар, он довольно поплёвывал, и даже прекратил дёргать плечом (что свидетельствовало о хорошем настроении. Вывод: хорошее настроение у старшины бывает только тогда, когда удаётся что – то украсть). Экспроприировав у командира корпуса, часть добытого нетрудовым путём леса, мы закрыли борт, накинули брезент, и собирались уходить, старшина закурил, смачно выпуская дым из ноздрей, и тут – таарищ прпарщик, здесь курить нельзя! Часовой пытался снять карабин с плеча, но зацепился ремнём за подсумок – затушите сигарету! Мамчик и Тетеря радостно заулыбались, предвкушая зрелище.
– Молодец! Вот молодец! Правильно! Так и надо, невзирая на личности, устав есть устав! Нельзя курить – значит нельзя! Всё должно быть по уставу! Уважаю принципиальность!
Старшина неожиданно быстро приблизился к часовому – а что это у тебя? Шапочка неуставная, заглаженная, подшитая? Он быстро сорвал шапку с головы часового, раздался треск, и красивая, квадратная шапка старослужащего превратилась в стариковский малахай с торчащими в разные стороны ушами – на, носи! – он нахлобучил часовому шапку по самые уши, пока тот пытался исправить положение, старшина просунул указательный палец под правый погон часового и рванул вверх – ооо, красота какая! Он быстро проделал ту же операцию с левым погоном, затем просунул палец под шеврон – это просто праздник! Именины сердца – кррак! – шеврон повис на нитках, после чего Бейвнос умело расстегнул крючок на шинели часового – ух, ты! Целую простыню вместо подщивы присобачил, где взял? Он рванул подшиву на себя, часовой с трудом удержался на ногах – ну вот! Совсем другой вид! Сразу видно отличника строевой службы! Тетеря и Мамчик радостно гоготали, часовой был похож на пленного румына времён битвы за Сталинград – торчащие в стороны и вверх (наподобие сломанных птичьих крыльев) полуоторванные погоны, разодранная как галочье гнездо шапка, торчащая из воротника (словно гигантская рыбья кость проткнувшая шею) подшива.
– Орёл! Уставник! – старшина смачно выплюнул тлеющий фильтр от сигареты под ноги часовому – ну, кажется всё, пока! Где вас берут, долбоёбов таких? Никакой пользы от вас, одни убытки, Сымчук шапку потерял, Русский из второго взвода в бане сапоги перепутал, у него сорок третий размер, а он сороковой одел, и ходил до отбоя, а потом заметил, что сапоги чужие, бежит ко мне в каптёрку с поросячьим визгом – это не мои сапогииии! Этот ушлёпок из комендантского взвода, как его, чёрный такой – забыл фамилию, дрочит не переставая, весь матрас обспускал, от него забеременеть можно, он блядь спермой брызгает от любого прикосновения!
Мамчик и Тетеря ревут от восторга.
– Один Пыжиков молодец, поехал в Партизанское вагоны разгружать, рукавицы спиздил – вот молодец, он – будущее нашей армии, а у вас долбодятлов нет никакой перспективы! Так, я домой, вы в расположение, по дороге не курить, пиво не пить, за девками не бегать, придёте – доложите дежурному по роте, вопросы есть? Вопросов нет!
Прибыв в роту, мы сразу же завалились спать – время близилось к двум часам ночи, а подъём в шесть никто не отменял. Утром, в столовой у раздачи толпилась очередь, чумазый азиат пытался влезть в середину очереди, и каждый раз вылетал из очереди, получив мощный пинок по обвисшему заду, каждое его падение сопровождалось взрывом смеха.
– Злобарь, подь сюды! – кто – то призывно махал мне рукой, подойдя ближе я увидел Фому, того, который не так давно превозносил мне преимущества службы в автороте по сравнению с ротой охраны.
– Здоров – он протягивал мне грязную руку, хотя нет, назвать её грязной неправильно, она была не просто грязной, она была чёрной от машинного масла, её как – будто коптили на медленном огне, варили в адской смоле, настолько чернота въелась в его кожу, взгляд также ласкала грязная до отвращения форма, блестевшая на коленях и локтях, слипшиеся волосы стояли торчком, жуткую картину дополнял остановившийся взгляд выпученных глаз.
– Здоров – я пожал ему руку, и тут же вытер её о спину впереди стоящего Мамчика. – а ты, я гляжу, цветёшь – я потянул воздух носом – и пахнешь! Дерьмово выглядишь, как тебе это удаётся? Какие – то специальные курсы макияжа заканчивал?
– Пошёл ты, ничего смешного…
– А ты уже не такой бодрячок, не зовёшь больше в автороту?
– Кто знал, что оно так будет?
– Как «так»?
– Это…это…полный пиздец…
– О чём ты? Выглядишь свежо, похудел, появился голодный блеск в глазах…
– Давай – давай, глумись, ничего стану дедом, тогда поговорим…
– Да что случилось – то?
– Сорока и Гунёк подорвались, не дотянули до приказа два дня…
– В смысле?
– Сбежали неделю назад, поймали их, сейчас на губе сидят, будут переводить в другую часть…не знаю, как я выдержал, бля ведь на гражданке все девки мои были, а сейчас…
– Всё так плохо?
– Хуже чем ты думаешь…при дедах нельзя ни сидеть, ни лежать, всё делается бегом, умывальные принадлежности забрали, моей зубной щёткой унитаз чистят, полотенце после бани раздали, смотрю чурбан им ноги вытирает, долбят за любую провинность, у меня фанера ходуном ходит, чёрная вся, прикасаться больно, после отбоя играют в «поле чудес» – выключают свет, и бросают в нашу часть спальника старый карданный вал, кому не повезёт – отправляется в санчасть с черепно – мозговыми…
– Ну, ты хоть во время дня бурого оторвался на них?
– Они нам руки отсушили…заранее…били железной палкой по предплечьям, у меня до сих пор синева не прошла, в день бурого, я, не то, что ударить, руку поднять не мог…
– Мда, может к нам переведёшься, у нас есть взвод химиков, им вроде бы водилы нужны были…
– Нет, теперь уж я останусь, теперь легче стало, я теперь сам отрываться стану на молодых…рвать их буду блядей!
– Ну и дурак, ты что – хочешь стать таким же, как эти животные? Я думал ты умнее…
– Пошёл ты, тебя не ушибали, так как меня, ты ни хера не понимаешь – он окрысился, верхняя губа ходила ходуном, обнажая давно нечищеные зубы чудного, буро –зелёного цвета – вы суки по уставу живёте, вам не понять, охрандосы херовы…