Ох, как же Карл был прав, хотя он сейчас мне напоминал Элронда, который говорил о моих личных сильных сторонах таким тоном, что мне было крайне стыдно. И сейчас, обозвав российских рабочих рукожопыми, а именно это сравнение мне пришло в голову на перевод пришитых рук, чуть ниже плеч. Звучало это обидно, что чудо советской инженерной мысли было не в создании хорошего агрегата, а в том, что они смогли изобрести машину, которую действительно могут собирать криворукие и необученные. А Карл тем временем продолжал:
– Я поначалу думал, что все эти недочеты – это просто глупость, инженерная глупость. Но чем больше я разбирал техники, чем больше я изучал ее, тем больше и больше понимал, что это не глупость, а замысел, что советский ППШ лучше МП конструктивно, так как он рассчитан на погодные условия, которые есть в России. Что его можно уронить в грязь и, постучав по дереву, продолжить стрелять с точно такой же плохой кучностью и скоростью, с которой он стрелял до того, как его уронили. А ты попробуй урони в грязь МП: пока ты его не разберешь, и не почистишь, и не смажешь, он просто не будет нормально работать. И так во всем, в каждом орудии, в каждом узле советской техники заложено, во-первых, то, что его будут делать люди без минимального образования, и во-вторых, что эксплуатировать его будут в невыносимых условиях. И потому ППШ можно свести поезд с рельс, и, несмотря на то что он невыносимо тяжелый и очень неудобный, он крайне надежный и выполняет свою задачу. Мой коллега – оружейник Александр, мы с ним вместе смеялись над оружием, которое в начале войны начали повсеместно использовать русские. Они взяли наше немецкое ружье разработки Маузера 1918 года, увеличили мощность патрона, поставили простейший дульный тормоз. Мы смеялись, ох как мы смеялись. Пока с фронтов не стали поступать сведения, что при помощи этих ружей русские полностью выводят бронемашины и танки первых двух поколений. Да, это ружье бесполезно против красавца «Тигра» или «Пантеры», но ведь их так мало на восточном фронте. Кто мог подумать, что русские найдут выход и начнут выводить из строя танки сотнями?
Карлу уже не нужны были мое поддакивание и сочувствие. Он уже был пьян вусмерть и с трудом сидел на стуле, подперев руками голову. Карл своей исповедью убедил меня в том, что мой приход на эту войну был бесполезен. И что мне нужно искать варианты, как же все-таки сбежать из измерения. Может, попробовать подняться по лебедке? Но где взять лебедку в Родном, чтобы продолжить подъем там? Ладно, придумаю чего-нибудь. Пока что нужно уложить Карла в кровать, пусть отдыхает.
Я встал, приподнял Карла за плечи и повел его к кровати, он подчинился, но посредине комнаты он вдруг встал, выпрямился и, глядя мне в глаза, произнес:
– Мы проиграли эту войну? Мы ее проиграли, Йежи! Я когда-то читал русского адмирала Ушакова про Русско-японскую войну, он писал: «война “макаков” с “кое-какими”! Я скажу, что сейчас идет война перфекционистов с кое-какими, и кое-каки победят! Нам не одолеть их, Йежи, нам не одолеть их!
Он упал на мое плечо и в голос зарыдал, мне, конечно, больше хотелось открутить ему голову, потому что он, упомянув нашего адмирала, назвал и меня лично «кое-каком». И были бы, может, мы в другом месте в другое время, я бы поспорил с ним, но сейчас это было бесполезным. И я продолжил тянуть Карла до кровати. Он подчинился, но вдруг, сев на кровать, он заржал и сказал:
– Вот поверь мне, Йежи, русские никогда не смогут делать хороших гражданских машин, но всегда будут лидерами по производству военной техники. Они хороши в изготовлении топоров, но отвратительны в производстве астролябий, – сказал Карл и, завалившись на спину, отрубился…
Я вышел из комнаты Карла с острым желанием сбежать в Родное как можно быстрей. Находиться тут на военном заводе было для меня невыносимой мукой. Я не мог смотреть на этих немцев без содрогания, меня бесили их слова, когда они ругали СССР и русских, и в то же время мне было их невыносимо жалко, потому что я понимал, какое жестокое разочарование ждет их уже в следующем году. И прозорливость молодого инженера Карла Бенца, который уже сейчас понимал, что немцы проиграли войну, меня поражала, хоть слова, которыми он описывал, и ранили в самое сердце. Я вышел в цех, где на меня практически налетел Ганс:
– Ты где был, Йежи?
– Я был в комнате у Карла, – ответил я ему.
– Ага, и как он?
– Он пьяный в хлам, до завтра работать не сможет.
– А завтра у нас выходной, так что как раз в себя должен прийти. Почему он напился посредине рабочего дня?
– Ой, да он что-то бредит. Сходит с ума от советской техники, говорит, что русские нас победят, в общем, у него депрессия.
– Видимо, нужно писать рапорт, чтобы его отправили в отпуск, а еще лучше – на передовую, – зло сказал Ганс. – Не хватало еще тут в тылу панических настроений.
– Да-да, так и есть.
– Кстати, Август вызвался найти нам мясо для шашлыка, ты в доле?
– Конечно, а когда шашлык будет?
– Ты что, я же сказал: завтра выходной. Пойдем на ту полянку и устроим себе праздник. Август уже ушел на поиски, собрав с нас деньги.
– Ну, я в доле Ганс.
– А еще ребята завтра хотят сделать тарзанку на тех столбах, нашли пружины и лебедку. Приспособили сидение от танка, в общем, будет весело.
– Да, хорошо, – ответил я Гансу. Мне сейчас меньше всего на свете хотелось разговоров, но выпадение главного инженера остановило наши работы, и потому выбор был – либо общество Ганса, либо идти в казарму. И мне хотелось идти в казарму больше, чем терпеть общество Ганса. Но Ганс, видимо, был настроен по-другому. Он рассказывал мне свои планы по подготовке роты и спрашивал моего совета, как правильно готовить солдат:
– Я вот понимаю, что меня совершенно неправильно готовили, меня учили бегать, стрелять, командовать. А нужно было учить выживать и не бояться. Я хочу учить солдат выживать и не бояться. Как ты думаешь, Йежи, как правильно выстроить эту систему? Мне кажется, нужно быть очень жестоким и гонять их в сто раз сильней, чем гоняли меня.
– Я не очень тебе в этом вопросе помочь могу, Ганс. Я не помню, где я и как учился.
– Да я понимаю, но все-таки надеюсь на твою помощь, все-таки тяжелая задача – и работать, и готовить роту к бою. Но я должен выполнить эту задачу, просто обязан. Пойдем я тебя познакомлю с новобранцами, – сказал он и пошел в сторону столовой. В столовой уже был ужин, и ребята все были там. Десять молодых новобранцев сидели рядом с солдатами Ганса, которые рассказывали им про ужасы передовой. Новобранцы были бледней белоснежной скатерти, но слушали старослужащих с открытым ртом. Увидев нас, они вытянулись в стойку, выбросив вперед руку:
– Хайль Гитлер.
Я невольно сморщился от такого приветствия. Ганс увидел мое лицо и сказал:
– Давайте все-таки в столовой без субординации, а то Карл будет сильно против. Вот на плацу – там обязательно, а тут не нужно. Так что вольно, – солдаты были только с учебки, где отдача чести старшему по званию, видимо, вбивалась в любое время суток, и потому им было тяжело это понять, а Ганс продолжал: Сегодня сейчас поужинаем и спать, завтра у нас выходной, будет шашлык и, если повезет с погодой, еще и покупаемся, в вот послезавтра уже будем работать вовсю.
В эту ночь в казарме добавилось десять новых молодых глоток, а я не мог уснуть. Особенность сна в таких местах, как казарма, – это умение заснуть первым. Если ты по какой-то причине не смог заснуть, то слушать трели десятков спящих мужчин – это, я скажу, то еще удовольствие. Не то что для меня это было в первый раз, но от этого было не легче. Я лежал и уже не знал, о чем можно думать. В итоге обратился к коммуникатору и заставил его дать мне снотворное, несмотря на его жесткий протест со ссылками на мое здоровье.
Утро было теплым, почти душным. Я проснулся от того, что упало одеяло на пол, которое я скинул себя и смял ногами. В итоге бедное одеяло не выдержало и бухнулось на пол с шумным звуком «ффух».