Где-то в кленовой рощице, окружавшей отель «Корал», робко и нежно посвистывала маленькая птичка.
Глава 31
Думаю, что среди пассажиров рейса Эдинбург-Москва редко попадаются люди, находящиеся в столь паническом состоянии. Спутников, близких по духу, нам было бы легче найти в «черном вороне», транспортирующем к зданию суда членов преступной группировки.
В общем-то, мы все наспех обговорили, подготовив «отступление» на родину, и были, кажется, отчасти разочарованы, что никто не помешал нам вернуться. В аэропорту Чатвик слонялся один подозрительный малый, неуклюже изображавший дикого шотландца — клетчатый килт сидел на нем так, будто под юбкой прятался автомат. Он преспокойно остался пить кофе, когда объявили московский рейс. Мы понуро побрели на посадку в свой отсек.
Бесшумной пули, отравленной иглы я ждала даже на трапе самолета и с удивлением убедилась, что в моей сумочке не оказалось подброшенного убийцами часового механизма. Некто, знавший про нас все, некто, бесшумно ускользнувший с балкона отеля, милостиво отпустил беглецов, зная, что летят они не в рай, а как раз в самое пекло…
Я упрямо спорила с Юлом, настаивая на том, что тут же по приезде в Москву, расскажу Сергею все. Он умолял подождать.
— Слишком все запутано, Слава. Дело не только в банальной измене. Ты собираешься предъявлять серьезные обвинения, которые все-таки надо ещё проверить… Кроме того, теперь мне бы не хотелось, чтобы моя любимая женщина связала жизнь с ходячей мишенью. Знаю, ты по натуре «декабристка», только я пока не герой, ради которого можно загубить жизнь… — Юл поморщился, как от удара, и отвернулся. — Я, вообще, подвешен сейчас на очень тоненькой ниточке. — Сказал он, глядя в окно самолета, набиравшего высоту над Северным морем.
Мы сочинили хлипкую версию встречи в Интсоуне и совместного возвращения. В Понедельник, отправившись вместо аэропорта на свидание с Юлом, я успела позвонить домой и сообщить автоответчику, что задерживаюсь на несколько дней. Причин я, разумеется не называла. Теперь же, после напряженного, но малоуспешного обдумывания, дело выглядело так: заметив во время путешествия нечто подозрительное, я попросила помощи у Афанасия. Он прислал ко мне своего сотрудника, Юлия Вартанова, с которым я под предлогом дружеского путешествия вернулась в Москву. Эта легенда сочинялась для Сергея. Нам же следовало немедля начать с того, чтобы заручиться поддержкой Афанасия, который, естественно, был осведомлен о внезапном путешествии, или, точнее, бегстве Юла.
— Здесь возможны два варианта, — рассуждал Юлий. — Оба — на грани фола. Первое — Афанасий догадался о моих истинных намерениях улизнуть с банком данных. Я, конечно, постарался замести следы, и чтобы разобраться в моих уловках с компьютером, понадобился бы сильный специалист. Но что касается моего шефа — он порой видит не только аппаратуру, но и человека насквозь и просчитывает ситуацию на три хода вперед. Боюсь, что заморочить ему голову вряд ли удасться. Но я попытаюсь. Сообщу, что моя сильно перепуганная знакомая попросила о конфиденциальной помощи. Я рискнул взять это дело на себя, рассчитывая вернуться к понедельнику. Учитывая нашу с тобой «дружбу» и связи Афанасия с Баташовым, мне пришлось действовать тайно, скрыв свою поездку от шефа… Да, несерьезно, конечно, выходит. Вроде — полный дебил…
— Эта версия вообще бы не прошла, если бы они не догадывались о нашем романе. Уж если, как ты говоришь, все известно даже Сергею, то твой шеф, несомненно, в курсе. Особенно информирована в этом плане, надеюсь, его жена. — Я усмехнулась. — Лару характеризуют как очень опытного работника… Ну, что ж, пусть заглатывают сенсацию — любовники тайно провели за границей уик-энд! Но за ними ходил «хвост», нарушив их любовные утехи и планы своевременного возвращения в Москву… А вообще, как бы мы сейчас ни ломали головы — все обязательно выйдет по-другому… — Я задумалась, вспомнив странную интонацию Сергея, провожавшего меня в Англию. Теперь было ясно он сильно сомневался, что я вернусь. А, значит, предполагал, что я сговорилась с Юлом?
Я чувствовала себя как на раскаленной сковороде и была уверена, что не выдержу и прямо в аэропорте признаюсь мужу во всем. Но меня встречал его шофер, объяснив, что у Сергея Алексеевича трудный день. Мы официально простились с Юлом у выхода и я проследила за его спиной, скрывшейся в салоне такси. Теперь мне все время казалось, что я вижу его в последний раз. «Волга», лавируя между машинами, направилась к шоссе. Прежде, чем нырнуть на сидение поданного шофером к стеклянному подъезду «мерседеса», я успела схватить на память «моментальное фото» — светлый затылок Юла в заднем стекле такси — затылок, который я только что гладила… Под мягкими волосами его шея была теплой и беззащитной, как у ребенка.
«Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь…» — звенело в ушах, словно сигнал тревоги.
Дома все убрано и на столе — ваза с тюльпанами, придавившая записку: «С приездом, Бубка!»
Я вертела желтый листок в форме цыпленка из отрывного блокнотика Софки, подаренного к Новому году. Бубка?! Что бы ни означало это обращение, но только не объявление войны! Боже, что же в самом деле известно Сергею? Что он задумал?
На автоответчике лишь две последних записи — Аська истерически кричала о необходимости срочно поговорить со мной.
— Что там стряслось, Ассоль? Я только что прилетела.
— Ты должна была вернуться позавчера! Господи, какой ужас! Быстренько одевайся во что-нибудь черное. В три часа я жду тебя на Николо-Архангельском кладбище.
— Ася, успокойся. Пожалуйста, объясни толком.
Она тут же шумно зарыдала, что делала вообще редко, а тем более — с женщинами и по телефону. У меня оборвалось сердце.
— Вначале Ира, а теперь он… Чудовищно — вместе с сыном — прямо на куски… Бежать, срочно бежать из этой хреновой страны. Зачем ты вернулась, Славка…
Из последующего разговора, прерываемого всхлипами, мне удалось выяснить следующее. В субботу утром Игорь повез девятилетнего сына на какие-то соревнования. По дороге домой Ашот уговорил отца зайти в новую кондитерскую, чтобы купить банановый торт для мамы и младшего брата. Это сообщали продавщица, следившая сквозь витрину, как симпатичная пара направилась к своему сверкающему автомобилю. Мальчик хотел нести торт сам и забравшись на переднее сидение, устроил его на коленях. Игорек звякнул ключем. Машина взорвалась, как только был повернут ключ зажигания. Взрывчатки оказалось достаточно, чтобы разнесли в клочья джип-«Чероки» и вышибить стекла до четвертого этажа дома, возле которого он стоял. Продавщицу с множеством порезов увезли в Склиф.
Известие оказалось настолько ужасным, что оставило меня почти равнодушной — разум не мог смириться с жестокой необратимостью факта. Веселый, добродушный «качок» простился со столь любимой им жизнью, прихватив с собой главную надежду и гордость — старшего сына. В это невозможно было поверить. Разорваны на куски… С банановым тортом и предвкушением семейного субботнего обеда…
Я посмотрела на часы — увы, к церемонии погребения мне уже не успеть. Чиркнув записку Сергею, я положила её поверх желтого листочка. «Буду вечером. Уехала на кладбище. Целую». Написать эти несколько слов оказалось непросто. Здесь, как в правительственном меморандуме, имела значение каждая деталь. Я сократила эмоции до минимума и не подписывалась, т. к. не могла назвать себя ни Бубкой, ни Славой. Очевидно, ни тем ни другим я для Сергея уже не была. Просто гражданка Лачева В. Г.
…Ассоль ждала меня у ворот кладбища, хотя я опоздала более, чем на час. Она была не одна — рядом, понуро опустив гордые плечи и сунув руки в карманы, безмолвно возвышался Аркадий. Поза усталости и печали была столь несвойственна этому человеку, что я узнала его только с метрового расстояния. Мы поздоровались. Заплаканная Ассоль в черном креповом костюме с шифоновым бантом на затылке, уныло смотрела на букет роз в моих руках.
— Извините за опоздание, я прямо из Шереметьева… Это ужасно…
— Слава, супруга Игоря ждет нас дома. Мы должны помянуть беднягу. Прошу в мою машину. Твою отпаркуют к дому мои ребята.
В доме Рустамовых было пусто. Лишь две облаченные в траур молчаливые фигурки встречали нас возле накрытого стола — это были жена и мать погибшего. Я опускала глаза, не рискуя заглянуть в лица женщинам, потерявшим самых близких людей — не хотелось носить в своем сердце чужую боль: оно и так грозило разорваться от собственной. Но портреты в траурных рамках мне обойти не удалось — они стояли среди цветов — непривычно серьезный, броско-красивый, самоуверенный брюнет «кавказской национальности» и улыбающийся во весь рот мальчишка. Два передних зуба едва прорезались сквозь розовую десну, обещая вырасти крупными и здоровыми — на всю долгую жизнь. Я положила у портретов розы и молча выпила вместе со всеми заупокойную рюмку.
Мы незаметно покинули скорбный дом, весело глядящий на весеннюю лужайку двухэтажным нарядным фасадом. На газоне, возле качалки валялся футбольный мяч и чья-то футболка ждала хозяина на спинке плетеного кресла.
— Скоро сюда прибудут родственники и друзья — начнется настоящая панихида с плачем, речами и клятвами отомстить. — Объяснила Ассоль. Аркадию разрешили пройти церемонию отдельно. Ну, и нам заодно, как близким подругам. — Она философски вздохнула, давая понять, что смерть примиряет вражду и усмиряет ревность, поскольку она — превыше всего. — А мне, как назло, все его анекдотики в голову полезли… Помните, про новых русских? Воспоминаний не получилось. Мы притихли, сраженные не столько скорбью, сколько растерянностью. Умудренный жестоким опытом ум, относивший подробные происшествия к рангу заурядных примет современности, никак не мог примирить со случившимся чувства. Они бунтовали, взывая к отмщению.
— Ну вот, ты почти дома. Извини, что не провожаю, я должен вернуть Славу мужу. — Аркадий притормозил у Аськиного подъезда. — Постарайся уснуть, детка.