После этих слов я, конечно же, разрыдалась и позволила обнять себя за плечи.
— Ты… ты… ошибаешься, Аркадий… Тебя обманули… Знаю точно Сергей не мог…
— Успокойся. Я давно хранил эту тайну. Сергей никогда не церемонился со мной. Ни отбивая у меня девушку, ни теперь, когда на карту поставлено все — мое дело, капитал, репутация, честь. Я долго молчал, потому что берег твой покой, Слава, твою семью, которая, увы, оказалась не такой прочной.
— Так что же изменилось? Почему ты сегодня решил открыть мне глаза? Значит, теперь, если скучающей женщине взбрело завести любовника, её мужа можно втаптывать в грязь? Пойми же — это разные вещи! Как бы велико не было мое чувство к другому, я не позволю вредить Сергею. И никогда не поверю в небылицы.
Я начала догадываться, что Аркадию понадобилось использовать меня в своих целях. Узнав о моем романе, он вообразил, что легко настроит неверную жену против мужа, сделает помощницей в какой-то своей игре. Ведь они всю жизнь так и стояли друг против друга со сжатыми кулаками, выжидая момента, чтобы нанести удар. Как тогда — над моим обнаженным, кутающимся в чужой плед телом. Тайцев и Баташов — друзья-враги.
— Постарайся сосредоточиться, Слава. Конечно, моя мужская гордость уязвлена — ты увлеклась не слишком удачным объектом… Только не думай, что мой выпад против Сергея — следствие ревности. Ты сама нанесла Баташову мощный удар ниже пояса. Не думай, что он заблуждается относительно вашей «дружбы» с господином Вартановым и совместной прогулки в туманный Альбион… Только у нас с ним совсем другие счеты. — Аркадий горько усмехнулся. — Эпоха рыцарских боев за прекрасную даму, увы, осталась в прошлом. Теперь объявлена большая война… Я больше ничего не стану объяснять тебе — попытайся разобраться сама. Ведь «террористы» захватили нас далеко не случайно — они действовали по приказу моего бывшего друга… Ну, ладно, извини, я заговорился. Эта информация не для женских ушей.
Глава 32
Для этого дня событий было вполне достаточно. Доставленная Аркадием домой, я находилась в тупой апатии и вряд ли смогла поговорить с Сергеем, если бы застала его дома. Но записки по-прежнему лежали нетронутыми под вазой. Не раздеваясь, я рухнула на диван в кабинете Сергея и отключилась. Такой внезапный, глубокий сон — защитная реакция организма, не способного переварить информацию и скорректировать эмоциональную нагрузку. Я не слышала, как отбивали время гулкие напольные часы и как вернулся домой Сергей.
— Ты выспалась? Вот и хорошо… Устала, детка? — склонившись, он погладил мои волосы. — Может, разденешься и переберешься в спальню? Уже почти одиннадцать.
Я села, недоуменно озираясь. На столе горела лампа, Сергей был в домашних трикотажных брюках и тенниске.
— Ты поужинал? Давно пришел?
— Давно. Не хотел тебя будить, но как-то жалко стало — спишь в этом душном костюме, в колготках…
— Я была на кладбище. Хоронили того самого Игоря Рустамова, с которым я была на теплоходе.
— Знаю, помощника Тайцева… И такое проклятье — погиб вместе с сыном… — Сергей сжал ладонью лоб, скрывая усталость и злость. — Иногда кажется, что мне никогда не удасться справиться. Уже почти четверть века я искореняю эту нечисть… А она плодится, как холерная палочка… Я уничтожаю, уничтожаю — и ноль!
Огромные кулаки Сергея грозно дубасили по коленям, глаза сверкали исподлобья дикой яростью. Таким я видела его впервые. Так выглядел Депардье, игравший безжалостного убийцу.
— Ты… ты бы мог пристрелить виновного?
— Виновного?! Того, кто взорвал Игоря с мальцом? Это же не человек, Слава. Я бы не смог убить бешеную собаку, а этого… виновного… с большим удовольствием…
— Но ведь киллер — лишь наемный рабочий. Безнравственный, бездушный… Нелюдь. Но виноват тот, кто его послал…
— Вот до того самого я и хотел бы добраться больше всего на свете! Сергей вытянул перед собой руки, разглядывая их в свете настольной лампы. Не поверишь, Слава, но я до сих пор чувствую на ладонях её кровь…
— Не надо. Ты сильный. И все это было давным-давно.
…Та вульгарная красотка с томиком Достоевского, что наведывалась к добровольному сотруднику детской комнаты милиции С. Баташову, оказалась трудным кадром — одной из списанных в отход государством живых дух, за которые боролся Сергей.
С двенадцати лет девочка была вынуждена уступать домогательствам кавалеров пьянчуги-матери, в четырнадцать она вышла на панель и обрела независимость. Впервые в жизни «наелась от пуза», купив арбуз и дюжину миндальных пирожных. Через полгода попала в детскую колонию за кражу часов у своего клиента и хулиганство.
Вернувшись в опустевшую комнату коммуналки — мать принудительно лечилась в ЛТП, Элла Полунина стала профессиональной проституткой, устраивая по месту жительства, по выражению соседей — «настоящие бардаки». Однажды к ней явился помощник инспектора отделения милиции, где Элла находилась на учете. Проститутка влюбилась.
— Ты не представляешь, Слава, как талантлива была эта девчонка! Рассказывал мне Сергей. — Полуграмотная, абсолютно необразованная, она творила чудеса. Перечитала за пару месяцев все книги в районной библиотеке, куда я устроил её уборщицей, овладела английским по лингафонному курсу, а однажды, когда я зашел как-то проведать её в библиотеку, ринулась к пианино и сыграла нечто замечательное. Клянусь, это было здорово! Директриса с гордостью доложила мне, что специально для Полуниной вызывала настройщика, приведшего в порядок никому не нужный инструмент. «Сидит моя девочка ночами. За косу от пианино не оттащишь». Коса у неё была фантастическая ниже попы, пышная, золотая… А музыку она сочиняла сама — не могла остановиться, будто под диктовку играла…
Сергей стал её другом, а вот любимым он стал другой. Когда мы поженились, Элла исчезла.
Я лежала в роддоме на сохранении с восьмимесячной беременностью, мечтая о сыне. Однажды Сергей сообщил мне:
— Эллку под конвоем привезли. У трех вокзалов за кражу взяли. По пьянке она и с голоду, видимо, сумку с колбасой у торговки вырвала… Ах, Слава, ты бы её видела… Избитая, завшивленная, худющая… И называет теперь себя только Сонечкой Мармеладовой, даже в протоколе так подписалась.
— А коса? — Спросила я, вспоминая эффектную красотку с рыжеватым хвостом.
— Нет косы. И вообще, — ничего нет. Ни настоящего, ни будущего.
Взял тогда Сергей её на поруки, от суда спас. А она в лицо ему плюнула: «Вот моя благодарность. Не этого мне от тебе надо было, Сереженька».