Записки врача общей практики (сборник рассказов): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В то время я работал у него ассистентом в клинике. Однажды Уокер читал студентам лекцию о локомоторной атаксии. Объяснял, что один из первых симптомов заболевания — когда пациент не может с закрытыми глазами составить пятки вместе и при этом не потерять равновесия. И тут же решил подкрепить теорию практикой: показать, как проводится этот тест. Вряд ли ребята что-то заметили. Но заметил я, и заметил он сам, хотя виду не показал и блестяще довел лекцию до конца.

А потом пришел ко мне в кабинет, зажег сигарету и потребовал: «Проверьте-ка мои рефлексы, Смит».

От рефлексов не осталось и следа. Я постучал по коленному сухожилию, но с тем же успехом мог бы ждать ответа от диванной подушки. Потом он снова встал, закрыл глаза и закачался, как дерево на ветру.

«Значит, — заключил он невозмутимо, — это все-таки была не межреберная невралгия».

Потом сообщил, что испытывал резкие, стреляющие боли и теперь наконец поставил себе диагноз. Сказать в ответ было нечего, поэтому я просто смотрел, как он курит свою сигарету. Передо мной сидел человек в рассвете жизненных сил, один из красивейших мужчин Лондона — с деньгами, славой, успехом в обществе и всем остальным, о чем только можно мечтать. И вот внезапно, без предупреждения, на него обрушилась новость, что впереди не осталось ничего, кроме скорой смерти, причем в сопровождении таких изощренных мучений, которым не подвергали пленников даже кровожадные индейцы. Плотно сжав губы, он сидел в голубом облаке сигаретного дыма и смотрел в пол. Затем встал и решительно взмахнул руками, как будто отбросил прежние мысли, чтобы вступить на новый путь.

«Пожалуй, лучше сразу урегулировать дела, — произнес он спокойно. — Необходимо срочно оставить кое-какие распоряжения. Можно позаимствовать у вас несколько листов бумаги и конверты?»

Он сел за мой стол и написал с полдюжины писем. Не нарушу тайну, сказав, что послания адресовались вовсе не собратьям по профессии. Уокер был свободным мужчиной, а значит, не ограничивался знакомством с одной-единственной женщиной. Закончив, коллега вышел из моего маленького кабинета и плотно закрыл за собой дверь, словно отказываясь от всех прежних надежд и честолюбивых планов. Он вполне мог бы прожить еще год в счастливом неведенье и спокойствии, если бы не решил с максимальной наглядностью проиллюстрировать собственную лекцию.

Болезнь убивала медленно — целых пять лет, и все это время Уокер держался героически. Если раньше он не слишком заботился о здоровье, то теперь полностью восполнил это долгими мучениями. Он тщательно документировал симптомы, а изменения зрения описал так подробно, как до него еще не делал никто. Когда сформировался сильный блефароптоз[7], доктор придерживал веки одной рукой, а другой писал. А когда нарушения координации уже не позволили писать самостоятельно, диктовал сиделке. Вот так на алтаре науки, в возрасте сорока пяти лет скончался доктор Джеймс Уокер. Бедный старина Уокер увлекался экспериментальной хирургией и совершил прорывы в нескольких областях. Между нами говоря, кое в каких областях позже были и другие прорывы, но на момент операции он делал для них лучшее из возможного. Вы ведь знакомы с Макнамарой, не так ли? Парень всегда носит длинные волосы и делает вид, будто это следствие артистической натуры. На самом же деле он потерял одно ухо, причем отрезал его именно Джеймс Уокер. Только не говорите Маку, что узнали об этом от меня.

Дело было так. Уокер интересовался portio dura — двигательными мышцами лица — и полагал, что паралич в данной области наступает в результате нарушения кровоснабжения. Так вот, по его мнению, восстановить кровоснабжение можно было, уравновесив недостаток какой-то другой потерей. В это время у нас в больнице лечился больной с очень тяжелым случаем паралича Белла, и мы испробовали все известные науке способы лечения: мушки, пиявки, тонизирующие средства, растяжение нервов, уколы, гальванотерапию. Увы, безрезультатно. И вот наконец Уокеру пришло в голову, что если отрезать больному ухо, то поступление крови в эту область усилится. Убежденный в собственной гениальности, доктор очень быстро добился от пациента согласия на операцию.

Работали мы ночью. Уокер, конечно, чувствовал, что ставит эксперимент, и не хотел огласки в том случае, если не достигнет безусловного успеха.

В операционной нас собралось шестеро, включая Макнамару и меня. В центре маленькой комнаты стоял узкий стол с подушкой, защищенной прорезиненной тканью, и спускающимся до самого пола покрывалом. Из освещения была только пара свечей, стоявших на столике сбоку от изголовья. Вошел пациент, одна половина лица которого выглядела гладкой, как у ребенка, а другая была искажена страхом. Он лег на стол, и его лицо накрыли пропитанным хлороформом полотенцем. Тем временем в тусклом мерцании свечей Уокер вставлял нитки в иголки. Хлороформист стоял у изголовья, а Макнамару поставили сбоку, чтобы контролировать состояние пациента. Остальные приготовились ассистировать.

Примерно в середине операции у пациента случился судорожный припадок, один из тех, что бывают в полубессознательном состоянии. Он дергался, метался, размахивал руками. Маленький стол, на котором стояли свечи, опрокинулся, и все мы очутились в полной темноте. Нетрудно представить, какая поднялась паника: кто-то бросился поднимать стол и свечи, кто-то начал искать спички, а кто-то попытался удержать дергающегося пациента. В итоге двум санитарам удалось его обездвижить, затем снова подали хлороформ, и к тому времени, когда снова зажгли свечи, истошные крики сменились богатырским храпом. До конца операции голова пациента оставалась повернутой набок, а лицо было накрыто полотенцем. Наконец полотенце убрали. Представьте наше изумление, когда перед нами предстало лицо Макнамары.

Как это произошло? Достаточно просто. Когда свечи опрокинулись и погасли, хлороформист на миг отвлекся, чтобы их поднять. В темноте пациент упал и закатился под стол. Бедняга Макнамара так сильно пытался его удержать, что перевалился через него. Хлороформист же поспешил накрыть полотенцем с хлороформом лицо первого, кого в темноте нащупал под столом. Все остальные удерживали несчастного, причем чем активнее он отбивался, тем больше хлороформа вдыхал. Впоследствии Уокер повел себя очень благородно, заплатил серьезную компенсацию и даже предложил пришить новое пластмассовое ухо — краше прежнего. Однако Макнамаре и без того хватило экспериментов. Что же касается настоящего пациента, мы обнаружили его мирно спящим под столом: свисающее до пола покрывало надежно скрывало его. На следующий день Уокер поместил ухо в банку с этиловым спиртом и отослал Макнамаре, однако жена страшно рассердилась и с тех пор относилась к доктору крайне враждебно.

Кое-кто утверждает, что чем чаще сталкиваешься с человеческой натурой и чем ближе ее узнаешь, тем хуже думаешь о людях. Вряд ли те, кто обладает поистине богатым жизненным опытом, согласятся с этой теорией. Лично я решительно возражаю. Воспитанный на суровой теологической догме о низменной природе человека, после тридцати лет теснейшего общения со смертными я по-прежнему глубоко их уважаю. Как правило, зло лежит на поверхности, а доброе начало скрывается в глубинных пластах души. Сотни раз мне приходилось видеть людей, приговоренных к смерти столь же внезапно, как несчастный Уокер. Порою жестокая судьба обрекает свои жертвы на слепоту и другие тяжкие увечья, что еще страшнее смерти. Почти все мужчины и женщины с честью держат удар, а некоторые проявляют такую самозабвенную заботу о ближайших родственниках и о том, как на тех отразится тяжелое испытание, что и праздный гуляка, и фривольно одетая особа сразу превращаются в ангелов. Мне довелось видеть умирающих всех возрастов, как глубоко верующих, так и отрицающих религию. И никто из них не испугался, кроме одного-единственного чересчур впечатлительного молодого человека, который провел свою безупречную жизнь в строжайшей религиозной общине. Конечно, измученный болезнью человек уже не боится смерти, и это могут подтвердить все, кто во время приступа морской болезни узнавал о том, что корабль идет ко дну. Вот почему отсутствие страха перед увечьем я ставлю выше мужества принятия смерти после тяжелой болезни.

Теперь расскажу о случае, который встретился в моей практике буквально в прошлую среду. Ко мне на прием пришла леди, жена известного баронета, светского льва. Муж ее сопровождал, однако по просьбе супруги остался в приемной. Не стану вдаваться в подробности. Скажу только, что у пациентки обнаружилась высокозлокачественная форма рака.

«Так и знала, — вздохнула она. — Сколько мне осталось жить?»

«Боюсь, что уже через несколько месяцев ваши силы окончательно иссякнут», — ответил я.

«Бедный Джек! — воскликнула леди. — Скажу ему, что не нашли ничего опасного».

«Но зачем же обманывать?» — удивился я.

«Видите ли, муж глубоко переживает, и сейчас наверняка сгорает от волнения. А сегодня ждет к обеду двух близких друзей, не хочется испортить джентльменам вечер. Узнать правду можно и завтра».

Отважная женщина ушла, а спустя минуту в кабинет ворвался муж, чье крупное красное лицо светилось счастьем, и бросился пожимать мне руку. Конечно, из уважения к пациентке я не стал его разубеждать. Осмелюсь предположить, что этот вечер стал одним из самых ярких в жизни баронета, а вот следующее утро оказалось самым мрачным.

Удивительно, насколько смело и бодро женщины встречают смертельный удар. У мужчин все складывается иначе. Конечно, мужчина тоже способен удержаться от нытья и жалоб, однако все равно превращается в оцепенелое, ничего не соображающее существо. Женщина, в свою очередь, теряет рассудок ничуть не больше, чем мужество. Чтобы вы поняли, о чем я говорю, расскажу вам об одном случае из практики — он произошел буквально пару недель назад. Пришел джентльмен, чтобы проконсультироваться насчет здоровья жены, очень красивой женщины. По словам супруга, у нее на предплечье появилось шишковидное образование. Он не сомневался, что ничего серьезного нет, и хотел узнать, какой именно курорт принесет больше пользы — Девоншир или Ривьера. Я обследовал пациентку и выявил чудовищную саркому кости, едва заметную внешне, однако уже затронувшую не только лопатку, но и ключицу и плечевую кость. Никогда не встречал более тяжелого случая. Попросил пациентку выйти из кабинета и сказал мужу правду. Как он себя повел? Заложив руки за спину, принялся медленно расхаживать по кабинету и рассматривать картины. До сих пор не могу забыть, как, надев пенсне, джентльмен смотрел абсолютно пустыми глазами, не видя ни произведений искусства, ни стен за ними.

«Значит, ампутация руки?» — спросил он наконец.

«Руки, ключицы и лопатки», — уточнил я.

«Да, именно так. Ключицы и лопатки», — повторил муж, по-прежнему глядя вокруг безжизненным взором. Он сломался. Не думаю, что когда-нибудь снова станет прежним. А вот жена приняла удар судьбы невероятно стойко и впоследствии держалась прекрасно. Поражение было таким сильным, что рука сломалась, едва мы вытащили ее из ночной рубашки. Нет, не думаю, что последует рецидив. Надеюсь на выздоровление.

Первого пациента доктор помнит всю жизнь. Мой оказался самым обычным, так что подробности не представляют интереса. Однако спустя несколько месяцев после открытия практики ко мне пришла прелюбопытная особа — богато одетая пожилая дама с плетеной корзинкой для пикника в руке. Заливаясь слезами, она открыла корзинку, и оттуда вылез самый толстый, безобразный и шелудивый мопс из всех, что мне доводилось видеть на своем веку.

«Умоляю, доктор! Лишите его жизни, только безболезненно! Быстрее, быстрее, пока я не передумала!»

Истерически рыдая, хозяйка собаки бросилась на диван. Думаю, не стоит вам напоминать, мои молодые друзья, что чем менее опытен доктор, тем острее он воспринимает все, что касается профессиональной гордости. Поэтому я собрался с негодованием отказаться, но вспомнил, что если отвлечься от медицины, то мы с посетительницей представляем собой джентльмена и леди. И вот леди попросила джентльмена сделать то, что для нее чрезвычайно важно… Я увел бедного песика в другую комнату, где с помощью блюдца с молоком и нескольких капель синильной кислоты моментально и абсолютно безболезненно отправил его на тот свет.

«Все?» — спросила хозяйка, когда я вернулся в приемную. Как же тяжело было видеть, что вся любовь, предназначавшаяся несуществующим мужу и детям, сосредоточилась на маленьком мерзком животном. Чрезвычайно расстроенная, леди удалилась в собственном экипаже, и только после ее отъезда я обнаружил на столе, на блокноте с промокательной бумагой, скрепленный большой красной печатью конверт. Надпись карандашом гласила: «Не сомневаюсь, что вы сделали бы это и без гонорара, однако настаиваю на оплате». Я сломал печать в ожидании получить от эксцентричной миллионерши банкноту в пятьдесят фунтов, однако обнаружил всего лишь бланк почтового перевода на сумму в четыре шиллинга шесть пенсов. Случай показался настолько нелепым, что я хохотал до усталости. Да, милые мальчики, со временем вы узнаете, что жизнь врача полна трагедий, выдержать которые можно лишь благодаря таким вот комедийным нотам.

И не забывайте, что доктору есть за что благодарить жизнь. Приносить людям пользу так приятно, что он готов скорее сам заплатить за эту счастливую возможность, чем получить оплату за свой труд. Но что говорить: доктор — тоже человек: должен содержать дом, кормить и одевать жену и детей. Однако пациенты становятся его друзьями. Во всяком случае, так должно быть. Доктор ходит из дома в дом, повсюду его ждут, с радостью встречая знакомые шаги и знакомый голос. Разве есть в жизни награда более желанная? К тому же профессия обязывает быть хорошим человеком, потому что быть иным просто невозможно. Невозможно всю жизнь наблюдать, с каким достоинством пациенты переносят страдания, и при этом оставаться черствым и злым. Наша профессия благородна, щедра и добра, а вам, молодым людям, предстоит позаботиться о том, чтобы она оставалась такой и впредь.

[7] Аномально низкое положение края верхнего века при взгляде прямо.