Записки врача общей практики (сборник рассказов): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— В таком случае суд откладывается до завтра».

Совершенно новый, неожиданный поворот, казалось бы, решенного дела вызвал в обществе необыкновенный интерес. Пресса не могла давать комментарии, поскольку суд еще не завершился, однако вся страна спорила о том, правдиво ли заявление мисс Мортон или может оказаться дерзким подлогом, совершенным с целью спасения брата. Очевидная дилемма заключалась в том, что, если доктор действительно каким-то чудом остался жив, то тогда он несет ответственность за смерть обнаруженного в его кабинете неизвестного человека, в точности на него похожего. Письмо, которое мисс Мортон отказалась показать, возможно, содержало признание вины, поэтому бедняжка попала в ужасное положение: она могла спасти брата, лишь пожертвовав бывшим женихом. На следующее утро по забитому до отказа залу суда пробежал возбужденный шепот: мистер Хамфри вошел в столь сильном волнении, что даже его тренированные адвокатские нервы не смогли скрыть напряжения, и сразу начал переговоры с представителем противоположной стороны — иными словами, с обвинителем. Юристы обменялись несколькими словами, после которых на лице мистера Порлока Карра отразилось изумление, а затем адвокат обратился к судье и заявил, что с согласия обвинителя дававшая вчера показания молодая леди не будет вызвана в суд.

Цитирую газетную статью:

«Судья:

— В таком случае, мистер Хамфри, вы ставите следствие в крайне затруднительное положение.

Мистер Хамфри:

— Возможно, милорд, мой следующий свидетель прольет свет на все сложные вопросы.

Судья:

— Тогда пригласите свидетеля.

Мистер Хамфри:

— Приглашаю доктора Алоиса Лану.

В этот день опытный адвокат произнес немало красноречивых замечаний, однако ни одно из них не вызвало столь бурной реакции, как это краткое объявление. Все присутствующие в зале суда буквально окаменели от изумления, когда на свидетельской трибуне, живым и невредимым, предстал тот самый человек, чья судьба вызвала так много споров. Те из зрителей, кто знал доктора прежде, в Бишопс-Кроссинге, сейчас увидели его изможденным и похудевшим, с морщинами тревоги на лице. Однако, несмотря на меланхоличные манеры и унылое выражение, никто не смог бы утверждать, что встречал человека более выдающейся внешности. Поклонившись судье, свидетель попросил позволения сделать заявление, а после обычного предупреждения о том, что все сказанное может быть обращено против него, снова поклонился и заговорил:

— Хочу, ничего не утаивая, совершенно откровенно и правдиво поведать обо всем, что произошло вечером двадцать первого июня. Я явился бы уже давно, если бы знал, что подозрение пало на ни в чем не повинного человека и теперь тяжело страдают глубоко любимые мной люди. Однако ряд обстоятельств не позволил известиям достичь моего слуха. Мне хотелось, чтобы несчастный человек исчез из поля зрения всех, кто его знает, однако я даже не подозревал, что своими действиями поставлю под удар других людей. Потому позвольте мне попытаться исправить причиненное зло.

Каждому, кто хотя бы немного знаком с историей Аргентинской республики, имя Лана хорошо известно. Отец — выходец из старинной и благородной испанской семьи — занимал самые высокие государственные посты и, если бы не погиб во время мятежа в Сан-Хуане, наверняка стал бы президентом страны. Нас с братом-близнецом Эрнестом ожидала блестящая карьера, однако финансовые потери заставили обоих зарабатывать на жизнь. Прошу прощения, сэр, если эти подробности покажутся лишними, но они являются необходимой прелюдией к основной части моего выступления.

Как я уже сказал, у меня был брат-близнец. Звали его Эрнест. Мы с ним до такой степени походили друг на друга, что, даже видя нас вместе, люди не замечали различий. Иными словами, нас можно было принять за одного человека. С возрастом сходство стало меньше, ведь выражение лица у каждого свое. Однако в состоянии покоя черты казались совершенно одинаковыми.

Не пристало слишком много говорить о мертвом — тем более о единственном брате. Пусть те, кто хорошо знал Эрнеста, сами судят о его характере. Скажу лишь то, что должен сказать: в ранней молодости брат внушал мне ужас, и для этого имелись веские основания. От его дурных поступков страдала моя репутация, ведь в данном случае сходство оказывалось компрометирующим фактором. В конце концов однажды он свалил на меня вину за собственное позорное деяние и сделал это настолько вызывающе, что мне пришлось покинуть Аргентину и начать новую жизнь в Европе. Освобождение от ненавистного присутствия брата щедро компенсировало утрату родины. Мне хватило средств, чтобы оплатить учебу в Глазго, а затем я открыл практику в Бишопс-Кроссинге в надежде, что в этой далекой ланкаширской деревушке больше никогда не услышу об Эрнесте.

Много лет я жил спокойно, но в конце концов брат все-таки меня разыскал, причем на след его навел приехавший в Буэнос-Айрес житель Ливерпуля. Эрнест промотал все свои деньги и явился с намерением поживиться моим заработком. Зная о моем ужасе, он справедливо предположил, что я попытаюсь откупиться, и прислал письмо с предупреждением о своем приезде, чем вызвал кризис в моей личной жизни. Что и говорить: появление столь бесчестного и опасного родственника могло не просто доставить крупные неприятности, но и навлечь позор на дорогих мне людей — тех, кого я особенно старался защитить от неприглядных событий. Я предпринял необходимые меры для того, чтобы неизбежное зло коснулось меня одного: именно это стало причиной того поведения, — здесь доктор Лана повернулся к подозреваемому, — которое получило слишком суровую оценку. Моими действиями руководил один-единственный мотив: стремление защитить дорогих мне людей от любого соприкосновения со скандалом или позором. А в том, что вместе с братом в Ланкашир явятся скандал и позор, сомневаться не приходилось.

Брат приехал поздно вечером, вскоре после того, как я получил его письмо. По заведенному порядку я отпустил слуг отдыхать, а сам засиделся в кабинете. Внезапно на гравийной дорожке раздались тяжелые шаги, а мгновенье спустя брат заглянул в окно. Как и я, он не носил ни усов, ни бороды, и сходство между нами было настолько убедительным, что, подняв глаза и увидев его, я решил, что передо мной собственное отражение в стекле. Один глаз у него был прикрыт темной повязкой, но в остальном наши черты полностью совпадали. А когда Эрнест ухмыльнулся в своей характерной сардонической манере, я сразу понял, что это тот самый брат, который заставил меня покинуть родину и навлек позор на некогда благородное имя. Я открыл входную дверь и впустил его. Произошло это около десяти часов вечера.

Едва лампа осветила брата, я сразу понял, что ему действительно очень плохо. Пройдя пешком весь путь от Ливерпуля — десять миль, он очень устал и изголодался. К тому же был серьезно болен. Выражение лица меня потрясло, а медицинский опыт подсказал, что его точит недуг. Брат слишком много пил, а после драки с какими-то матросами лицо оказалось в синяках. Поврежденный глаз он прикрывал повязкой, которую снял, войдя в комнату. Он и сам был одет в бушлат и фланелевую рубашку, а грубые ботинки почти развалились. Собственная нищета еще больше обозлила брата и настроила против меня. Ненависть превратилась в настоящую манию. По его мнению, я купался в деньгах в Англии, в то время как сам он голодал в Южной Америке. Не могу передать все угрозы и оскорбления, которые вылил на меня Эрнест. Судя по всему, лишения и распутство повредили ум: словно дикий зверь, он метался по комнате, требуя алкоголя и денег, причем в самых диких, самых грязных выражениях. Я очень вспыльчив, однако благодарю Господа за то, что сумел сдержаться и ни разу не поднял на него руку. Жаль только, что мое спокойствие разозлило Эрнеста еще больше. Он бесился, проклинал меня, тряс кулаками перед моим лицом, а потом внезапно схватился за сердце и с громким криком рухнул к моим ногам. Я его поднял и уложил на диван, однако на мой голос Эрнест не откликался, а когда я взял его за руку, она оказалась холодной и вялой. Больное сердце не выдержало: брата погубила собственная злоба.

Долгое время я сидел, словно в кошмарном сне, и смотрел на неподвижное тело. Из оцепенения меня вывел голос миссис Вудз, испуганной предсмертным криком. Я велел ей уйти. Потом в дверь приемной постучал пациент, но я не отозвался, и он или она ушел. Пока я сидел неподвижно, в моей голове медленно и постепенно странным образом сам собой созрел план: будто я подсознательно знал, что нужно делать. Когда я встал, все последующие движения и действия были уже предрешены, я действовал автоматически, не задумываясь. Инстинкт непреодолимо вел меня по определенному пути.

После тех перемен в личной жизни, о которых я уже упомянул, Бишопс-Кроссинг не вызывал у меня ничего, кроме ненависти. Жизненные планы разрушились. Я ожидал сочувствия, но получал только поспешное, несправедливое осуждение и дурное отношение. Конечно, со смертью брата исчезли и проблемы, которые он мог создать, и все же прошлое меня не оставляло, как не покидало чувство, что уже ничто и никогда не станет прежним. Возможно, я проявил излишнюю чувствительность и недостаточную снисходительность к окружающим, но я ощущал себя одиноким и незаслуженно оскорбленным, а потому ждал удобной возможности покинуть Бишопс-Кроссинг и всех его обитателей. Той ночью представился шанс, на который я никогда не осмеливался надеяться: шанс, позволявший навсегда покончить с прошлым.

На диване лежал мертвый человек, похожий на меня как две капли воды: он отличался лишь чуть более грубыми чертами лица и отечностью. Никто не видел, как Эрнест пришел, и никто не станет его разыскивать. Мы оба не носили ни бороды, ни усов, и даже волосы у нас были примерно одинаковой длины. Сходство навело меня на дерзкую мысль: если я поменяюсь с братом одеждой, то доктора Алоиса Лану обнаружат в кабинете мертвым. Таким образом, и самому несчастному доктору, и его испорченной карьере придет конец. В сейфе хранилась крупная сумма, с помощью которой вполне можно было обосноваться на новом месте. В одежде брата ничто не мешало за ночь дойти незамеченным до Ливерпуля, а в большом портовом городе не составило бы труда затеряться, чтобы потом покинуть страну. Мне казалось, что с разбитыми надеждами лучше вести скромную жизнь в чужом месте, чем продолжать успешную практику в Бишопс-Кроссинге, где в любой момент можно встретиться лицом к лицу с теми, кого хотелось забыть. Так я решился на перемены.

И начал действовать. Не стану вдаваться в подробности, поскольку воспоминание не менее болезненно, чем действие, но не прошло и часа, как брат лежал в моем костюме и моей обуви, а сам я выскользнул в дверь приемной и ведущей через поля тропинкой отправился в Ливерпуль, куда и пришел к рассвету. Из дома я забрал только деньги и дорогой сердцу портрет, но, к сожалению, забыл убрать повязку, которую носил на глазу Эрнест. Все остальные его вещи я взял с собой.

Даю честное слово, сэр: даже на миг мне не пришло в голову, что люди способны подумать о моем убийстве. Я даже вообразить не мог, что из-за моего стремления начать новую жизнь кто-то может серьезно пострадать. Напротив, в сознании постоянно присутствовала мысль, что я освобождаю других от груза моего присутствия. В тот же день из Ливерпуля выходило парусное судно в Корунну: на нем-то я и отправился в путь в надежде, что морской ветер поможет восстановить душевное равновесие и обдумать будущее. Но перед отъездом решение мое смягчилось: я осознал, что есть в мире одна особа, которой я не готов причинить ни капли горя. Несмотря на дурное отношение ко мне ее ближайших родственников, сама она будет оплакивать меня. Она поняла и приняла мотивы моего поступка: если вся ее семья будет по-прежнему проклинать меня, она, по крайней мере, не забудет. Поэтому, чтобы спасти любимую от глубокого горя, под завесой тайны я отправил ей письмо. Если же леди приподняла эту завесу, то тем более заслуживает сочувствия и прощения.

В Англию я вернулся только вчера, а в течение всего этого времени ничего не слышал ни о сенсации, которую произвела моя смерть, ни об обвинении мистера Артура Мортона. В вечерней газете я прочитал о первом дне суда и о том, что сегодня слушания продолжатся, а потому рано утром приехал самым быстрым поездом, чтобы сообщить правду».

Поразительное заявление доктора Ланы положило неожиданный конец заседанию суда. В ходе дальнейшего расследования было обнаружено судно, на котором Эрнест Лана прибыл в Англию из Южной Америки. Корабельный доктор уверенно подтвердил, что в пути пассажир жаловался на боли в сердце и слабость, а симптомы вполне соответствовали описанной смерти.

Что касается доктора Ланы, то он вернулся в деревню, откуда так стремительно и драматично исчез, и окончательно помирился с мистером Мортоном. Молодой сквайр признал, что ошибался насчет мотивов, побудивших доктора расторгнуть помолвку. Последовало и еще одно примирение, о котором свидетельствует заметка в известной колонке газеты «Морнинг пост»:

«Девятнадцатого сентября в приходской церкви деревни Бишопс-Кроссинг преподобный Стивен Джонсон совершил торжественную церемонию бракосочетания между Алоисом Ксавьером Ланой, сыном дона Альфредо Ланы, бывшего министра иностранных дел Аргентинской республики, и Фрэнсис Мортон, единственной дочерью покойного Джеймса Мортона, мирового судьи из Лей-Холла, Бишопс-Кроссинг, графство Ланкашир».

Доктора из Хойланда

Все знакомые с доктором Рипли коллеги считали, что ему невероятно повезло. Его отец вел медицинскую практику в деревне Хойланд, на севере Гэмпшира, так что с первого же дня, когда закон разрешил начинающему специалисту поставить под рецептом свою подпись, он ступил на проторенную тропу. А спустя несколько лет мистер Рипли-старший удалился от дел и, оставив в полное распоряжение сына целую округу, обосновался на южном побережье Англии. Если не считать доктора Хортона из Бейзинстока, молодой специалист стал единственным врачом на расстоянии шести миль в каждом направлении и сразу начал зарабатывать по полторы тысячи фунтов в год, хотя, как водится в деревне, значительную часть его заработка съедала конюшня. Неженатый тридцатидвухлетний доктор отличался ученостью и сдержанностью, обладал четкими, довольно суровыми чертами лица и редеющими на макушке темными волосами, забота о которых обходилась почти в сотню фунтов в год. Он научился чрезвычайно успешно общаться с дамами, удачно избрав добродушно-суровый и решительно-обходительный тон, способный подчинить, не оскорбляя. Дамам, однако, не удавалось добиться успеха в приручении доктора. В профессиональном отношении он неизменно оставался в их распоряжении, а с матримониальной точки зрения напоминал каплю ртути, неизменно утекая из немудреных сетей сельских мамаш. Танцы и пикники его не привлекали, а в редкие свободные часы доктор Рипли предпочитал запереть дверь кабинета, чтобы погрузиться в чтение клинических записок Вирхова и в медицинские журналы.