— Ну-ка, запишите меня в вашу артель.
Каждый давал подписку, что будет подчиняться командиру и не будет брать у населения вещи и продукты бесплатно. Иные обижались:
— Да что я вор, что ли?
— В семье не без урода, — отвечал Андрюша. — Был у нас один, Ожигалов, ожег нас… Мы носим красную ленту, а Ожигалов опозорил этот знак, да еще отперся. Мы его расстреляли, и тебе, в случае, то же будет.
Это верно. Ребята и своих не щадили.
Всех труднее приходилось Андрюше. Мой и поговорит со мной, и поспит, а Катя своего вовсе не видела. Ведь он обо всем должен был заботиться: и о фураже, и разведку выслать, да мало ли что. Все спать лягут, а он соберет бойцов поопытнее, и судят-рядят: как связаться с красными? как сохранить отряд? Белые следом катятся, как туча идут. Вот тут и призадумаешься.
Однажды наши бойцы забунтовали:
«Не пойдем, да не пойдем, до которых пор отступать!»
В бой рвутся.
Андрюша их уговаривает:
— Нельзя на позиции встать, когда не знаем, что в тылу делается. Обождите, дойдем до своих и остановимся.
Бойцы шумят.
Тут Андрюха как вскочит! Выхватил наган да как закричит лихим голосом, затрясет головой:
— Я сам изменников стрелять буду!
Ребята спрашивают:
— Это кто же изменник-то?
— А кто мой приказ не исполнит, тот и есть предатель.
Проня говорит им резонно:
— Диктатура не для того, чтобы ее без толку обсуждать…
Хотя-нехотя подчинились.
Все думали: «Вот ужо дойдем до Железенска и остановимся». Железенский завод по всей нашей хлебородной полосе гремел. Железенские рабочие отряды в деревнях советскую власть укрепляли. Чуть кулаки начнут шевелиться — беднота и вызовет железенский отряд.
У нас на сердце полегче стало, как Железенск показался. Ребята поют идут. И лошади повеселее пошли.
Когда наш отряд пришел, там два полка формировались и эвакуация шла. Везли в тыл оборудование с военного завода, ценности, зерно.
Влили наш отряд в полк. Андрюша комротой стал. Дали нам боеприпасов, ожили мы.
Слышим, сильные бои идут у Екатеринбурга, но и он пал, и мы опять остались в пути, в отрыве. Ехали опять же не по железной дороге, а проселками да трактом.
Тут я насмотрелась всего.
То едем по ровному месту, то по камню, по увалам. Вдали над лесом синим валом стоят горы, — похоже, что это сгрудились облака.
И народ пошел другой.
В Смоляном, вижу, бабы простоволосые ходят, по-городски: свернут шишку на затылке и железными шпильками приткнут ее. Только старухи одни и подвязывались по-нашему, по-бабьи.
Воздух в Смоляном был прелестный, бором пахло, но земля здесь родила плохо. И надел был махонький. Мужики уходили, кто в Екатеринбург, кто в Железенск, да работали на крупчатых и раструсных мельницах. А кто дома жил — колеса, колесные ободья ладили, деревянные лопаты… да мало ли что еще.