Никон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это заявление развязало языки духовенству. Митрополит крутицкий Павел первый отважился откровенно поставить вопрос о соперничестве двух властей. Его поддержали архиепископ рязанский Илларион, вологодский епископ Симеон и другие. В протоколах собора не осталось упоминания об этих прениях, ярко отразивших теорию Никона о церкви-солнце и государстве-спутнике, заимствующем от нее свои блеск и силу. Но, по свидетельству Паисия Лигарида, лишь благодаря его рвению и влиянию восточных патриархов удалось преодолеть Павла и его сторонников: последние были даже осуждены на исключение из собора.

Светская власть одержала, однако, лишь половинчатую победу: церковь и государство были объявлены равно независимыми в своей области, и «монастырский департамент» был обречен на уничтожение.

Победа эта оказалась призрачной, так как Петр Великий вскоре нарушил восстановленное равновесие, бросив на весы всю тяжесть своего абсолютизма. Доктрины Никона и его случайных сторонников не исчезли, однако, бесследно, возродившись еще один век спустя в воззрениях новгородского архиепископа Феодосия, Арсения Мацеевича и архимандрита Фотия.

Личные свойства Никона не позволили ему восторжествовать над светскою властью, как ни слабо было еще ее положение при втором царе из дома Романовых. Никон был обречен на гибель, но для преодоления грозного противника Алексею пришлось напрячь все свои силы. Изнуренный яростными нападками Никона, царь на мгновение даже пал духом. Быстро взбежав по ступеням трона, он тяжело опустился на него и закрыл лицо руками. Но он вскоре опомнился и предъявил неоспоримые улики: три письма, в которых Никон сам называл себя бывшим патриархом.

Приговор был вынесен 5 декабря. Никон был лишен патриаршего сана и осужден на пожизненное заточение в монастыре. Восемь дней спустя два восточных патриарха, в отсутствие остальных членов собора, совершили обряд низложения. Так как Никон отказался сделать это сам, александрийский патриарх снял с него вышитый дорогим жемчугом клобук и не менее роскошную панагию[5].

— Берите! — кричал осужденный, — Разделите мои одежды, турецкие рабы, рыскающие по свету, выклянчивая себе пропитание, грабящие теперь меня, как воры, втихомолку от думы, народа и государя!

На Никона надели простой монашеский клобук, но — из боязни перед народом или, по свидетельству других современников, по просьбе царя — оставили ему епископские мантию и посох. Местом ссылки был назначен Белозерский Ферапонтов монастырь.

— Ничего подобного не случилось бы, если б я давал вкусные обеды и отказался стоять за правду...

Так громко роптал Никон, минуя под сильным конвоем московские улицы. Он пытался взбунтовать народ, по-видимому, расположенный заступиться за него. Бывшего патриарха принудили замолчать, но чернь заволновалась. Были произведены многочисленные аресты; осужденного пришлось наконец выпроводить из Москвы тайком от его сторонников. Он отказал в благословении, которое и на этот раз испрашивал у него Алексей, и не принял ни денег, ни шубы, присланных ему на дорогу; 21 декабря он уже был водворен на место заточения. Там он беспрекословно отдал епископские мантию и посох, но не стал подчиняться навязываемому суровому обиходу. В монастырь стали стекаться все более многочисленные поклонники и поклонницы, продолжавшие преклоняться перед ним, как будто он все еще носит белую митру. Многие из поносивших Никона во дни его всемогущества теперь считали сосланного и низложенного патриарха мучеником. В следующем же году послан был комиссар Наумов с поручением усилить за Никоном надзор.

Алексей, успев остыть, когда борьба завершилась, все еще медлил с назначением преемника бывшему «собинному другу». Когда он наконец на это решился, выбор его пал на ничтожного и дряхлого старца, Иоасафа II. Царь, очевидно, тогда уже предвидел необходимость уничтожения патриархата, создававшего слишком опаснее соперничество абсолютизму.

Наумов, оградивший толстою железною решеткой келью Никона. вручил ему все-таки письмо от царя: Алексей, по обыкновению, просил благословить и простить его. Нетрудно угадать, какой ответ дал Никон. «Как могу я благословить тебя? — писал бывший патриарх. — Осужденный вопреки всякой справедливости, я трижды проклял тебя, больше, чем Содом и Гоморру[6]. Как мне простить тебя? Сосланный и заточенный, я возложил на твою голову мою кровь и преступление всех твоих сообщников! Освободи меня, призови из ссылки, и ты получишь то, чего хочешь».

Переписка с царем позволила ему так повлиять на игумена и самого Наумова, что они стали называть его патриархом и подчиняться ему; Никону удалось наложить руку и на управление своими имениями, по-прежнему доставлявшими ему припасы и деньги.

Назначение Иоасафа не изменило надежд Никона на то, что царь еще смилуется над ним. В сентябре того же года он послал Алексею второе письмо, которое подписал «смиренный инок Никон». На этот раз он посылал свои благословение и прощение, добавляя, однако, что делает это условно, в надежде «увидеть вскоре очи царя», после чего лишь сможет дать ему полное отпущение грехов посредством возложения рук, согласно предписаниям Евангелия и апостолов. Алексей ограничился приказом снять решетки с окон бывшего патриарха, послал ему разные лакомства, вкусную рыбу, тонкие вина, тысячу рублей деньгами. Но ничто не показывало, что он намерен сделать для Никона что-либо более существенное. Никон не преминул обрушиться на коронованного корреспондента. Он жаловался на свою судьбу, уверяя, будто вынужден сам добывать дрова для своей печки. Кроме того, он отважился надумать заговор против жизни царя, чтобы приписать себе честь открытия его и погубить некоторых из самых заклятых своих врагов.

Никон затеял игру, слишком опасную для доносчика. Следствие, во-первых, обнаружило, что он вовсе не рискует умереть с голоду в монастыре, так как садки для его кухни изобилуют великолепными стерлядями, и он обладает средствами, чтобы сервировать их на серебре, помеченном вензелями «патриарха Божией милостию»; такие же надписи оказались на многочисленных крестах, водруженных им в окрестностях монастыря. Во-вторых, следователи открыли следы весьма подозрительных сношений. завязавшихся между сосланным и донскими казаками, восставшими как раз в это время под предводительством Стеньки Разина.

Разоблачения эти повлекли за собой усиление надзора над бывшим патриархом. Окончательно угомонился он, однако, лишь в 1671 году, предварительно попытавшись в последний раз запугать Алексея повествованием о ниспосланном ему чудесном видении. Никон послал в Москву письмо, свидетельствовавшее о его полном примирении со своею участью; но тут он не мог удержаться от вздорных выдумок. Стараясь оправдать свое поведение, он уверял, будто хотел сначала довести Алексея до того, чтобы царь был вынужден отрешить его от бремени патриаршего сана, а затем заставить царя забыть своего прежнего друга. Чтобы разжалобить Алексея, он указывал на свою болезнь, писал, что находится почти при смерти и так оскудел, что не может выходить из кельи, не имея чем прикрыть наготу!

Тем не менее он признавал свои вины и, в свою очередь, просил о прощении. Царь был тронут, послал великолепные подарки и написал, что не принимал участия в осуждении Никона: ответственность всецело падает на восточных патриархов и собор. Он, правда, потребовал разъяснений относительно предполагавшегося свидания Никона со Стенькою Разиным, но этот вопрос следовал за обращением «Святый и великий отче!». Никон стал надеяться, что ему позволят переселиться в Воскресенский монастырь, но милость ограничилась улучшением его содержания на месте. Никон стал распоряжаться не только в своей обители, но и наложил властную руку на соседний Свято- Кирилловский монастырь, иноки которого жаловались ферапонтовским: «Наш батько поедом ест нас!» Не переставал он донимать и самого царя своими попреками, когда, например, в присланной из Москвы провизии не оказалось винограда или слишком мало вишен. Он не переставал жаловаться, хотя получал от царя частые и щедрые подарки по случаю разных праздников, имел от своих имений ежегодно 35 вёдер тонких вин, 80 вёдер меда. 30 вёдер уксуса, 50 лососей, 20 белуг, 70 стерлядей, 150 сигов, 2250 рыб разных других пород, 30 пудов икры, 50 пудов свежего масла, 50 вёдер сливок, 10 000 яиц и множество иных припасов, 36 коров и 22 служителя.

Когда эти нарекания надоели Алексею, он заменил довольствие натурой денежною выдачей. Но «святой и великий отец» продолжал пребывать в ссылке.

Узнав о кончине «тишайшего» царя Алексея Михайловича, последовавшей в ночь с 29 на .30 января 1676 года, Никон заплакал; это не помешало ему отказать в письменном отпущении грехов усопшему, которое испросили у него, согласно обычаю. Кроме того, обратившись к новому царю с мелкою просьбою, он дерзнул подписаться «Никон, Иоаким, занимавший тогда патриарший престол, воспользовался этим случаем, чтобы собрать новые улики против непокорного. Следствие обнаружило всякого рода излишества, варварское обращение с членами общины, побои, от которых умер один из служителей Никона. По смерти Алексея Никон не переставал пьянствовать в течение всего поста; в состоянии опьянения он позволял себе всевозможные дикие выходки и впадал в грубый разврат. Он споил одну двадцатилетнюю девушку до белой горячки; несчастная умерла. Заточение Никона давно уже стало призрачным. Он построил себе дом, в котором располагал двадцатью пятью комнатами и вел жизнь, во всех отношениях предосудительную. Он редко бывал в церкви и, по свидетельству прислуживавшего ему инока Ионы, не исповедовался более трех лет; под предлогом врачевания он заставлял приводить к себе молодых женщин и раздевал их догола. Охотно производя венчания, Никон уводил новобрачную к себе в келью, поил вином и запирался с нею до полуночи. Кроме того, многие из его поклонников добровольно приводили к нему своих жен.

К этим данным было присоединено старое обвинение в причастности Никона к бунту Стеньки Разина. Собор, созванный Иоакимом, признал Никона виновным во всех приписанных ему деяниях. Никон отрицал обвинения. Он утверждал, что, врачуя больных женщин, никогда не простиран своего осмотра «до срамных мест»; все окружающие, за исключением Ионы, свидетельствовали в его пользу. В мае 1676 года приговор собора тем не менее сослал его в Свято-Кирилловский монастырь, где в его келье должны были безотлучно пребывать два надзирателя из братии.

Никон не замедлил, однако, найти защиту в самой царской семье. Одна из сестер царя Алексея, Татьяна Михайловна, с детства привыкла глубоко почитать друга своего державного брата. В 1678 году она склонила племянника посетить Воскресенский монастырь. Федору понравилось сооружение Никона, и он стал часто навещать Новый Иерусалим; наконец, он предложил братии подать прошение о помиловании основателя обители. Для этого, однако, необходимо было постановление нового собора. Иоаким отговорил царя от намерения созвать собор, и Федор ограничился посылкою собственноручного письма с выражением соболезнования Никону. Вскоре архимандрит Свято-Кирилловского монастыря Никита известил, что Никон умирает. Иоаким ответил приказом, чтобы заточенного похоронили, как простого монаха.

Федор был слишком слаб, чтобы бороться с главою церкви.

В году он, однако, решился в подражение отцу обратиться к восточным патриархам. После продолжительных переговоров и при помощи ценных подарков ему удалось добиться отмены приговора, вынесенного Никону в 1666 году. В то же время архимандрит Воскресенского монастыря Герман передал царю письмо, в котором Никон прощался перед смертью с братией основанной им обители. Читая это послание. Федор проявил такое волнение, что Иоаким счел более благоразумным уступить.

Дьяк конюшенного ведомства Иван Шепелев был поспешно снаряжен в Свято-Кирилловский монастырь с поручением освободить Никона и препроводить в Воскресенский монастырь.

Сложилась легенда, будто за несколько дней до неожиданного прибытия этого агента Никон приказал готовиться к отъезду, так что окружающие подумали, что он лишился рассудка.

Никон отплыл по реке Шексне крайне слабым; вместо того чтобы подняться по Волге, как ему предлагал Шепелев, он предпочел спуститься до Ярославля. Прибрежное население восторженно приветствовало его. 16 августа 1681 года он прибыл в монастырь, смежный с Ярославлем. Почувствовав себя дурно, Никон приказал остановиться здесь и на следующий день скончался. Ему было тогда около семидесяти пяти лет. 

[5] Панагия— круглая иконка с изображением Богоматери, нагрудный знак архиереев

[6] Выражение возникло из библейского мифа о городах Содоме и Гоморре в древней Палестине, которые за грехи их жителей были разрушены огненным дождем и землетрясением