Никон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По закону судебная автономия, которую себе присвоил таким образом Никон, не исключала возможности апеллировать к царю. Но когда один дьякон попытался воспользоваться этим правом в 1655 году, царь заявил ему: «Мой друг, если бы я стал отменять решения патриарха, он скоро вернул бы мне свой посох и сказал бы: «Управляй сам моими иноками и священниками».

Впоследствии Никон пытался лично достигнутые преимущества объединить общею доктриной: он уверял, будто подписал уложение лишь по принуждению; в 1653 году он дал перепечатать «Номоканон»[1] с тенденциозными дополнениями в этом смысле. Ему приписывали даже намерение приобщить себе сан папы, который некогда принадлежал восточным патриархам.

По отношению к своим подчиненным Никон держал себя настоящим тираном. За малейшую провинность архимандритов и протопопов заковывали в цепи и заставляли работать и ночи в патриаршей пекарне или обрекали на голодную смерть в подземных темницах. По словам Павла Алеппского, верховная власть в московском государстве была разделена между царем, патриархом и келарем Троицкой лавры, причем последний обставлял свои выезды пышнее соперников по власти. Тем не менее Никон вскоре низложил его и принудил исполнять обязанности мельника в небольшом монастыре, где тот и окончил свои дни.

Под конец власть патриарха опиралась также на несметное богатство. К огромным имениям, унаследованным от предшественников, патриарх, вопреки уложению, не переставал присоединять новые, так что число патриарших крепостных возросло с 10 000 до 25 000; от каждой земли, отходившей в казну, он заставлял отделять для себя некоторый участок.

В 1656 году Никон произвольно уничтожил коломенскую епархию. присоединив ее к своей со всеми ей принадлежавшими доходами. В то же время он повысил обложение, ежегодно вносимое патриарху вновь назначенными священниками, заставляя простых попов приезжать для этой цели в Москву, где их задерживали от трех до шести месяцев и принуждали в самые сильные морозы выстаивать многие часы на дворе патриаршего дворца. От одних столичных церквей он получал по 14 000 рублей и требовал даже часть доходов от Троицкой лавры. Если верить Павлу Алеппскому, Никон имел до 20 000 в день.

В 1655 году он построил себе новый дворец, который обошелся в 50 000 рублей, хотя строительные материалы были доставлены царем, а работы производились собственными крепостными патриарших земель. Домашний обиход Никона отличался чрезвычайной пышностью; стол был изобильный и пили много. Перед обедом патриарх и его гости выпивали по три стакана водки, затем разные напитки подавались к каждому блюду. Между тем перемены в меню того времени насчитывались десятками, не считая закусок.

Никон любил роскошь и всякого рода эффекты. Некоторыми чертами характера он упредил Потемкина. Собираясь принять царя в одной обители, он с большими расходами собрал туда целые сонмы иноков из окрестных монастырей. Облачение его бывало до такой степени перегружено жемчугом и драгоценными что. несмотря на свою атлетическую силу, Никон не мог вынести его тяжести и принужден был переоблачаться во время богослужения. Уверяли, будто он любуется на себя в зеркало во время священнодействия. Впрочем, в чем только его не обвиняли!.. Не только в том, что он дал себя подкупить полякам, но и в том, будто осквернил одного дьякона, предварительно споив его, и при таких же условиях изнасиловал женщину под предлогом уделения ей лекарства!..

Никон, несомненно, создал себе много врагов, которые рады были впоследствии возможности возводить на него всякие небылицы. Раскольники считали наибольшим его грехом то, что он, по примеру римских первосвященников, носил изображения Христа и Матери Божией на своих туфлях.

Но расходная книга патриарха свидетельствует также о ежедневной раздаче щедрых подаяний, и Павел Алеппский, быть может, недалек от истины, утверждая, что Никон, несмотря на свою суровость, был дорог большинству русских, как папа католикам.

И действительно, популярность Никона проявилась с полной очевидностью после его опалы; позднее Стенька Разин пытался еще использовать ее. Чтобы внушить расположение простонародью, Никон не брезгал такими средствами, как приглашение к праздничному столу одного из почитаемых в Москве юродивых; патриарх сам наливал ему вино, выпивая из кубка оставшиеся после юродивого капли.

Несмотря на то, что власть патриарха ограничивалась делами одной церкви, с течением времени неизбежно должны были возникнуть различные столкновения ее с властью такого государя, как Алексей, ревниво оберегавшего свои прерогативы в этой именно области. Кроме того, Никон привык обращаться с приказаниями и указами, даже по личным делам, к агентам светской власти; первым узурпировал это право патриарх Филарет. Алексей сначала не подал вида, что недоволен. Вышло даже так, что преемник Иосифа стал пользоваться титулом «великий государь». Никон уверял позднее, что эта милость была ему предоставлена за заслуги, оказанные во время первой войны с Польшей. В документах, дошедших до нас, не осталось никакого упоминания об этом, но с 1655 года этот титул неизменно фигурирует в переписке царя: Алексей всегда включал в свои письма приветствие московскому патриарху».

В мае 1654 года царь надолго уехал к польской границе. Регентом как бы по безмолвному уговору остался «собинный друг» царя Никон. Он управлял церковью и государством. В следующем году, уезжая снова в поход, Алексей подтвердил это соглашение. Прощаясь с посетившим Москву патриархом антиохийским, царь сказал ему, указывая на Никона: «Вот мой заместитель, поручаю вас ему». После молебна о даровании победы московским войскам Никон произнес речь, длившуюся около часа. Царь слушал стоя, со сложенными молитвенно руками, в позе, повергшей присутствующих в изумление: «Точно один был рабом, а другой его властелином».

После отъезда Алексея Никон не преминул войти в роль всемогущего государя: он соблюдал все мелочи этикета, выказывая еще большую требовательность, чем уехавший царь. Принимая высших сановников, он им не предлагал садиться, поворачивался спиною, делая вид, будто не замечает их. Почести кружили ему голову. Епископов и даже иноземных митрополитов он, вопреки обычаю, не хотел именовать пригласив на обед антиохийского патриарха, Никон восседал один за отдельным столом. Алексей, впрочем, и в своем присутствии как бы поощрял его заносчивость: обедая с Никоном, он приказывал, чтобы здравица в честь патриарха провозглашалась первою. В начале омраченного смутами и войнами царствования глава еще не устоявшейся династии, по-видимому, хотел, чтобы власть его опиралась на другой общественный авторитет; кроме того, Никон подавлял его своею мощной, увлекающейся натурой.

Если бы Алексей был предоставлен самому себе, он, быть может, еще много лет соглашался бы на разделение власти. Но окружавшие его бояре не примирялись с таким положением вещей. Их политика диаметрально противоречила стремлениям Никона, ставя себе целью полное подчинение церкви государству.

Кроме того, всемогущий патриарх восстановил против себя и другую группу придворных, влияние которой на Алексея все усиливалось. Никон не был врагом науки и прогресса, но он понимал их по-своему — как непримиримый поборник православия и националист. Единомышленники боярина Морозова были, напротив, убежденными западниками. Никон выказывал неприязнь к иноземцам, чинил им всяческие докуки, старался не выпускать их из предместий. Однажды он потребовал, чтобы они появлялись не иначе как в своих национальных костюмах, вследствие чего щеголям из немецкой слободы пришлось ходить в поношенных и вышедших из моды костюмах, пока не прибыли заказанные в Париже и Лондоне новые одежды. В другой раз он приказал отобрать и уничтожить собранные любителями западного искусства картины и скульптуры, уклоняющиеся от византийских образцов; Никон запретил также боярам часто пользоваться банями, усмотрев в этом подражание турецким обычаям.

Обе эти придворные партии соединили свои усилия против общего врага и в течение 1657 года успели удалить «тишайшего» царя от его «собинного друга».

В октябре 1657 года Алексей еще навестил Никона в Воскресенском монастыре. Патриарх соорудил эту обитель в 47 верстах от столицы, на Истре, по образцу храма Гроба Господня. Сооружение произвело впечатление на царя, и строитель поспешил дать монастырю несколько претенциозное название «Нового Иерусалима», которое было потом поставлено ему в немалую провинность Но уже в следующем месяце Никона постигло тяжелое разочарование: царь обещал посетить другой основанный патриархом монастырь, но не сдержал своего слова. В марте и апреле 1658 года царь присоединил еще некоторые земли к патриаршим владениям, но встречи друзей становились все более редкими. Царь, очевидно, избегал их.

Павел Алеппский отмечает пререкание, возникшее между Алексеем и патриархом весною 1657 года по поводу церемонии, организованной Никоном вопреки указаниям покинувшего Москву антиохийского патриарха. По свидетельству грека, вспыльчивый Алексей осыпал «собинного друга» упрёками и бранными словами. Никон указал на свой сан. Царь возразил: «Я не признаю тебя духовным отцом! Я считаю им антиохийского патриарха и сейчас же пошлю вернуть его!»

Макария в самом деле вернули в Москву, но, по-видимому, совсем по другой причине. Положение Никона в это время еще не было поколеблено. Полемисты раскола упоминают о другом столкновении: Алексей, не пожелавший помиловать убийцу, будто бы был не допущен к причастию своим духовником, добивавшимся по уговору с патриархом пощады осужденному.

По всей вероятности, произошел целый ряд таких столкновении, вызванных более глубокими причинами. Бояре были недовольны, что ими правит поп, духовенство жаловалось на слишком суровое обращение, царь, достигнув более зрелого возраста, чувствовал свой престол укрепленным победами над Польшей. Один из «великих государей» в Москве оказался лишним.

Никон не понимал этого. Он вообразил, что в «третьем Риме» играет роль папы и может бороться с Алексеем, подобно тому, как папа Григорий VII боролся с Генрихом IV.

Назначив парадный прием в честь грузинского царевича, Алексей 6 июля 1658 года не пригласил патриарха. Один из патриарших приближенных, князь Дмитрий Мещерский, был обруган и избит придворным Богданом Хитрово. В ответ на жалобу Никона царь обещал расследовать дело и лично переговорить об этом с патриархом. Но встреча не состоялась. В течение следующего месяца Алексей не присутствовал ни на одном из патриарших богослужений. Когда Никон выразил свое удивление, князю Георгию Ромодановскому было поручено передать, что царь обижается на титул «великого государя», который «присвоил» себе патриарх.

Три года назад это «присвоение» было подтверждено самим Алексеем.

Получил 10 июля этот ответ, Никон после причастия приказал закрыть двери собора и заявил, что хочет поговорить. Он заговорил сбивчиво, с негодованием протестуя против клеветнических изветов; вместе с тем он признавал себя виновным в пренебрежении к своим обязанностям и заявил, что при существующих условиях не может нести их далее.

По свидетельству некоторых современников, он будто бы призвал на свою голову проклятие, если изменит свое решение. Но произведенное потом следствие не установило даже, что патриарх выразил твердое намерение отречься от своего сана. Присутствующие, однако, так именно поняли его слова и, когда он стал снимать с себя облачение, разразились воплями и рыданиями. Никон приказал подать себе мешок с иноческим одеянием. Но крутицкий и сербский митрополиты распорядились убрать эти вещи; тогда патриарх удалился в ризницу и, накинув простую епископскую ризу, заменил белую митру черным клобуком. Затем он написал царю письмо о своем отречении и, положив посох митрополита Петра, первого главы мирской церкви[2], сделал вид, будто покидает храм, но народ не выпустил его.

Он. конечно, рассчитывал на это. Вся эта сцена, конечно, имела целью лишь произвести впечатление на царя. Оповещенный о происходящем, Алексей поспешит в собор, и Никон, опираясь на возбужденную толпу, вернет себе расположение царя.

При первом известии об инциденте Алексей действительно заволновался. Но приближенные были настороже, и вместо царя, которого он ожидал, Никон увидел перед собою одного из своих самых заклятых врагов, князя Алексея Трубецкого, который — весьма почтительно, впрочем,— спросил у него, чем вызваны эта демонстрация и связанное с нею намерение.

Никон сослался на письмо, посланное царю, с которым желает объясниться непосредственно, добавив, что не желает ничего, кроме кельи, и которой мог бы провести остаток своих дней.

Когда Трубецкой ушел с этим ответом, бывший патриарх не мог затаить крайнего волнения. Он все еще ожидал, что царь придет к нему. Трубецкой, однако, вернулся один, вступил в пререкания, снова ушел за приказаниями от царя и, наконец, заявил от его имени, что если Никон настаивает на желании окончить свои дни в келье, то может выбрать себе любую из основанных им обителей.

Развязка эта, вероятно, совершенно не соответствовала ожиданиям честолюбивого монаха. Никон медленно прошел пешком через Красную площадь и соседние улицы, выжидая, не поднимется ли народ энергичнее на его защиту. Он до следующего дня пробыл в подворье, которое принадлежало его Воскресенскому монастырю в столице, и, лишь окончательно убедившись в полном крушении всех своих надежд, решился наконец направиться в печальный путь, к Новому Иерусалиму.

[1] «Номоканон» — сборник церковных законов, основанных на византийском церковном праве: то же, что Кормчая Книга (здесь и далее прим. публикатора)

[2] Митрополит Петр (?—1326) в 1308 году перевел митрополичью кафедру из Владимира в Москву