Никон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Три дня спустя туда явился Трубецкой, но не для того, чтобы предложить экс-патриарху отказаться от своего отречения, а с упреком в том, что он принял это решение, не известив предварительно царя, который тем не менее испрашивает его благословения для себя, царицы, своих детей и крутицкого митрополита, уполномоченного временно править делами оставленной митрополии.

Видя, что настойчивый образ действий привел к неудаче, Никон прибег к противоположной тактике. Притворившись жалким и смирившимся, согласным на все, он объяснил поспешность своего отречения болезнью и страхом, что смерть застанет его на посту, который он не хотел сохранить. В письме, подписанном «бывший патриарх Никон», он испрашивал прощения у царя за свои «бесчисленные» провинности и утверждения, что не имеет иного желания, кроме того, чтобы государь милостиво забыл о нем.

Вскоре Никону показалось, что новая тактика сопровождается желательным успехом: Алексей медлил с назначением ему преемника и в то же время посылал в Новый Иерусалим письма, в которых, говоря о врагах Никона, проявлял свою нерешительность. Тогда бывший патриарх переменил тон: извещенный, что назначена комиссия для рассмотрения его бумаг, он составил гневный протест и предупредил царя, что, помимо государственных тайн, которые не должны быть выданы нескромным взорам, бумаги эти заключают в себе и документы, которых не следует знать самому государю. «Я удивляюсь, — писал он, — как ты мог отважиться на такое дело! Прежде ты не решался судить простого монастырского служку, а теперь хочешь судить того, кто был пастырем всего мира!» Никон полагал, что обыск назначен с целью захватить письма Алексея, в которых сам царь именовал его «великим государем». Я не знаю, — писал он по тому же поводу, — как я получил этот титул, но, насколько припоминаю, он был пожалован мне самим тобою. Ты всегда величал меня так в своих письмах и ничего не можешь сделать, чтобы это перестало быть правдой».

Узнав, что следствие коснется и собранных им богатств, Никон тотчас же напомнил, что царь сам пользовался ими неоднократно. При этом он жаловался, что ему отказывают в принадлежащих ему почестях. Оставив пост главы московской церкви, он сохранил патриарший сан и благодать Святого Духа. Он недавно еще исцелил двух недужных! Кроме того, большая часть епископов назначены им и должны поэтому почитать его в повиноваться ему. И будущий патриарх может получить инвеституру[3] лишь от него. Никон готов передать ему божественную благодать, но лишь «подобно тому, как свеча передает свое пламя другой свече, ничего не теряя при этом ни в тепле, ни в блеске». Он не хочет, конечно, вернуться на свой пост, «аки пес, возвращающийся на свою блевотину», но запрещает крутицкому митрополиту узурпировать его место в процессии на Вербной неделе. Не будучи более патриархом, он претендовал сохранить почести и власть, соединенные с этим саном.

В июле 1659 года казаки, поляки и татары, соединившись, разбили лучшие царские войска. Опасались, что враги вскоре появятся под стенами столицы; Никон стал стращать царя, уверяя, что он один может предупредить катастрофу. На этот раз Никону удалось добиться свидания с прежним другом, но результат встречи обманул бывшего патриарха.

Он не переставал раздражить Алексея своими нападками. Пытаясь его разжалобить, Никон писал: «Я разделял твой стол, а теперь живу заброшенный, как собака... Я жалею об утраченном куске хлеба, но не могу отказаться от твоей милости и расположения»; но вслед за такими жалобами он не стеснялся бить царственного друга по самому чувствительному месту: «Ты советуешь мне поститься, но кто теперь не постится? Во многих местах, за недостатком хлеба, постятся до смерти! И с самого начала твоего царствования нет пощады никому. Всюду вопли и рыдания, стоны и жалобы, нет ни одной души, которая радовалась бы в эти траурные дни».

Примирение в таких условиях становилось невозможным. Никон воспользовался своим пребыванием в столице, чтобы попытаться взбунтовать чернь. Он организовал народные банкеты, на которых умывал ноги своим гостям, произнося крамольные речи. Тогда Алексей рассердился: он приказал бунтарю оставить город и в начале 1660 года созвал собор, который должен был положить конец невыносимому положению. Обе стороны открыто объявили войну друг другу. Началась борьба, которой суждено было длиться еще семь лет.

Никон не мог рассчитывать на поддержку духовенства, хотя он и старался выставить свое дело затрагивающим интересы церкви. Духовенство не могло забыть, что бывший патриарх сам принимал участие в политике, теперь осуждаемой им. Быть может, некоторые из епископов втайне сочувствовали его идеям о верховенстве церкви, которую он сравнивал с солнцем, называя государство луною. Но сам ратоборец за права церкви не был им симпатичен. Никон своим высокомерием и деспотическими замашками восстановил против себя почти всех прежних подчиненных. Низшее духовенство жаловалось царю на злоупотребления патриарха: представители зарождающегося раскола высказывались пока в пользу подчинения церкви светской власти; они переменили тактику лишь позднее.

Среди высшего клира Никон мог опираться только на черниговского епископа Лазаря Барановича, следовавшего в качестве малоросса особой политике, и на епископа коломенского Мисаила, находившего, что следует щадить бывшего патриарха.

Никон не сомневался, что собор признает его виновным. Поэтому он старался заранее опорочить его участников. Он заявил, что охотно подчинился бы приговору просвещенных и честных судей; но эти большею частью были неграмотны и отличались более чем сомнительною нравственностью Когда астраханский архиепископ Иосиф пришел для предварительного допроса, Никон принял его словами: «Хорошо ли тебе заплатили за это, попрошайка?»

Приговор не обманул его ожидании: собор лишил его сана, священничества и даже чести. Царь, несколько поколебавшись, утвердил решение. Дело казалось исчерпанным, как вдруг запоздалое раскаяние одного из голосовавших уничтожило все старания.

Киевский монах Епифан Славеницкий заметил вдруг, что он и его товарищи по собору использовали греческие тексты, явно апокрифические[4]. Никон временно восторжествовал. Ученый богослов, не имевший соперников в Москве, Епифан считался неоспоримым авторитетом. Приходилось всю судебную процедуру повторить сначала.

Бывший патриарх злоупотребил удачей. Продолжая заявлять, что не хочет быть патриархом, он запрещал назначать нового без своего ведома, называл себя мучеником, сравнивал со святым Иоанном Златоустом, святым Афанасием. Василием Великим и святым Филиппом. Он то требовал расследования мнимого заговора, будто бы угрожавшего его жизни, то затевал вздорный процесс с высоким придворным сановником, окольничим Романом Боборыкиным. Когда Алексей смешался, Никон набросился на царя с невероятным неистовством, суля ему участь «жителей Содома» и «царя Навуходоносора».

Никон случайно сам надоумил царя, как ему выйти из этого нестерпимого положения. Увлекаясь греческою наукой, хотя сам не знал ее начатков, бывший патриарх пригласил с Востока пользовавшегося широкою известностью иерарха Паисия Лигарида. Этот авантюрист, ученик, а затем преподаватель иезуитской «греческой коллегии» в Риме, перешел в православие и был возведен в сан митрополита, но вскоре же был низложен за разные провинности. Никон обрадовался его приезду, но бывший иезуит быстро сообразил, на чьей стороне сила. 15 августа 1662 года он подал Алексею меморию, в которой всецело обвинял Никона и предлагал царю обуздать непокорного через посредство восточных патриархов.

В Москве не знали биографии Паисия; мнение его произвело сенсацию. Однако царь в 1662 году еще не решился последовать совету грека. Никон продолжал неистовствовать в Новом Иерусалиме. По столице пронесся даже слух, будто бывший патриарх проклял царя и его семью. Следствие обнаружило нелепость сплетни. Никон обменялся бранью с Боборыкиным и участвовавшим в расследовании Паисием. Ссора с последним отличалась крайнею необузданностью выражений. Никон и Паисий упрекали друг друга в постыдном пороке, причем экс-патриарх осыпал грека бранными словами; «мужик, разбойник, язычник, поганая

В конце 1663 года Алексей решился наконец запросить мнение восточных патриархов, но в его обращении вопросу была придана лишь принципиальная окраска, без упоминания имени Никона. Ответ, присланный с греческим священником Мелетием, признавал анонимного подсудимого виновным по всем пунктам и подсудным собору московского духовенства.

Алексей прочел этот приговор с удовольствием, но почему-то заподозрил его подлинность. Мелетий, названный Никоном дураком, в значительной степени оправдал эту характеристику, а иерусалимский патриарх в частном письме к царю советовал вновь водворить Никона на патриарший престол или покончить дело полюбовно. В Константинополе, Иерусалиме и Антиохии предполагали, что царь, поддаваясь наговорам бояр, в душе все-таки жалеет бывшего патриарха, всегда оказывавшего притом поддержку грекам. Константинопольский патриарх прислал даже своего племянника митрополита Афанасия с поручением помирить Алексея с Никоном. Царь решился тогда покончить с затянувшимся делом. Вселенский собор приглашен был собраться в «третьем Риме».

Никон сначала нисколько не встревожился. Прибыть в Москву выразили согласие только два восточных иерарха: Макарий антиохийский и Паисий александрийский. Авторитет их был невелик, но Никон не опорочил их правомочности. Он отказался от суда назначенных им епископов, потому что, по его словам, «даже иудеи не осмелились судить Христа в подобном трибунале». Соглашаясь предстать пред равными себе, он, однако, угрожал, что выступит не подсудимым, но обвинителем. При этом он ссылался на хранившееся в верных руках письмо царя, который горячо отговаривал его от выраженного как-то желания сложить с себя патриарший сан.

Получив одно из посланий Никона, Алексей долго и благосклонно беседовал с его курьером; он уверял, что не приписывает Никону никаких дурных намерений и не питает к нему вражды. Никон поверил этому. Еще более убедили его три письма от боярина Никиты Зюзина, состоявшего прежде при нем и находившегося в самых тесных дружественных отношениях с влиятельными придворными — Артамоном Матвеевым и Афанасием Ордин-Нащокиным, сторонниками церковной реформы Никона. Зюзин настоятельно звал бывшего патриарха в Москву, где Алексей будто бы хотел ночью тайно повидаться с ним, чтобы окончательно помириться. Таинственность обстановки этого свидания должна бы была возбудить недоверие в Никоне, тем более что два года назад он, обманутый подобными сообщениями, вернулся внезапно в Москву и тотчас же получил от царя категорическое приказание немедленно уехать в свой монастырь. Тем не менее в ночь с 17 на 18 декабря 1664 года Никон повторил эту попытку.

В Кремле поспешно были созваны на совещание светские и духовные сановники. Трудно допустить, чтобы Зюзин был лишь орудием мистификации, угрожавшей его собственной жизни. Во всяком случае, Алексей еще раз проявил свою обычную нерешительность. На совещании одержало верх враждебное Никону мнение Паисия Лигарида, быть может, противоречившее желанию царя.

Вместо «собинного друга», которого надеялся увидеть Никон, в собор явился его враг, князь Одоевский, передавший приказ царя о немедленном отъезде. Видя крушение своих последних надежд. Никон стал препираться, потребовал ответа на письмо к Алексею, в котором ссылался на чудесное видение, подобное новгородскому. Письмо отнесли, но ответ на него лишь подтвердил приказ удалиться.

Никон вышел из собора, захватив с собою патриарший посох, который бояре не посмели отнять у него. Солнце еще не взошло. На небе сияла комета. Садясь в сани, Никон сделал движение, точно отряхает прах от своих ног.

— Мы сметём этот прах, — сказал начальник которому поручили сопровождать Никона.

— Скорее вас самих Господь сметет этою метлою, — отвечал экс-патриарх, указывая на хвост кометы.

На пути его нас два посла от царя — князь Долгорукий и Артамон Матвеев; они имели поручение, выдававшее тайную тревогу Алексея: он просил у Никона благословения. Очевидно, настояния Зюзина не была лишены основании. Другие бояре из числа приближенных к царю присоединились к первым двум послам на пути в Новый Иерусалим. Переговоры их с Никоном затянулись с пяти часов утра до одиннадцати вечера. Никон условно согласился дать свое благословение, возвратил патриарший посох и даже выдал злополучного Зюзина. предъявив письма последнего. За это он потребовал, чтобы вселенский собор не был созван: он понял, чего может ожидать от восточных иерархов. Кроме того, он соглашался, чтобы ему окончательно назначили преемника, лишь бы только новый патриарх обращался с ним, ак с равным, а не как с подчиненным: он рассчитывал получать приличествующую сану пенсию, пользоваться правом приезжать в Москву для поклонения святыням и видеться с царем.

Ни одна из этих милостей не была ему оказана. Зюзина подвергли жестоким пыткам приговорили смерти; царь заменил казнь ссылкою. Враждебные Никону бояре настояли и на скорейшем созыве суда, которого не без основания начал бояться Никон.

В истории трудно найти другой пример суда, который противопоставил лицом к лицу столь ярких противников, как Никон и Алексей. Царь, предпочитая предоставлять решение другим, любил выполнять предрешенное самолично. Он не хотел, чтобы кто-либо сторонний выступил в роли его защитника. Кроме того, Никон успел еще усилить его раздражение: перехваченные письма обнаружили, что бывший патриарх пытается склонить на свою сторону будущих судей; царь прочел ряд весьма оскорбительных для него указаний. Он покрыл поля документов гневными пометками и приготовился к возражениям.

Оба восточных патриарха прибыли в Москву осенью 1666 года. Паисий был смещен в Александрии; Никон поспешил сослаться на это обстоятельство, чтобы отвести одного из судей. «Вселенский собор» сводился, таким образом, к единоличному суду. Никон не ответил на первый вызов, но не посмел ослушаться второго приказания явиться, сопровождавшегося угрозами. Несмотря на запрещение, он окружил себя многочисленной свитой; ему предшествовал диакон с огромным крестом. Вступив с таким церемониалом 1 декабря в заседание собора, он принудил всех присутствующих, не исключая самого царя, подняться со своих мест. Тогда Никон трижды поклонился Алексею и. сделав два поклона восточным патриархам, стал в вызывающей позе. Царь предложил ему сесть, указывая на скамью для епископов, но Никон гордо покачал головой: «Я не вижу здесь приличествующего мне сиденья, а так как я не принес с собою такового, то буду стоять, ожидая, когда мне скажут, зачем я сюда вызван».

Царь никому не позволил поднять брошенную перчатку. Он поспешил излить весь свои гнев, накопившийся за семь лет пререканий. Сойдя с трона и став перед патриархами, как простой тяжебщик, он говорил долго и с большим воодушевлением. Никон отвечал с не меньшим жаром и многословностью. Оба перебирали все свои сношения, вдаваясь в мельчайшие подробности.

Первые выпады на поприще красноречия оказались не в пользу Никона. Однако на следующий день судебные прения приняли совершенно иной оборот. Никону удалось перевести их на принципиальную почву, устранив вопрос о собственной личности. Он свел все к борьбе представителя и главы русской церкви со светскою властью, вздумавшей опереться на иностранцев — этих греков, которые являлись обыкновенно в Москву побираться и попрошайничать. Глубокое религиозное чувство и национальная гордость проснулись в сердцах членов собора. Бояре в смущении замолчали. Никто, даже заклятые враги Никона, не смели произнести ни слова против него. Царь, увидя себя покинутым, воскликнул: «Неужели вы хотите предать меня этому человеку? Разве я больше не нужен вам?» Епископы волновались, не решаясь высказать свое мнение. Вынужденный наконец говорить, Лазарь Баранович произнес отважные слова: «Как я могу возражать против истины?»

[3] Инвеститура — право утверждения в высший духовный сан

[4] Апокрифы — произведения иудейской и раннехристианской литературы, не включенные в библейский канон