В дельте Лены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Было раннее утро, когда после череды мелких задержек мы прибыли к подножию холмов, на которых расположились хижины Булкура. Собак, которые были слишком слабы, чтобы тащить сани вверх по склону, отвязали, затем туземцы разгрузили сани и отнесли их в хижину для ремонта. Пока они этим занимались, я из последних сил старался вскарабкаться на берег, но он был таким крутым, что я постоянно соскальзывал назад и не добился ничего, кроме как утрамбовал в снегу приличных размеров траншею. Так что я решил подождать, пока туземцы не найдут, наконец, времени помочь мне, уселся в снег и, успокоившись после своих бесплодных усилий, крепко заснул. Там я и оставался до тех пор, пока туземцы, хватившись меня, не организовали лихорадочные поиски, который в конце концов привели к тому, что они обнаружили меня, уютно расположившегося внизу той самой траншеи. Спустив меня к подножию берега, они усадили меня на сани и подтащили к хижине, и как только я забрался в свой спальный мешок, глаза мои закрылись сами собой. Горячий чай, который они всё же заставили меня выпить, был всем, что я ел на ужин, так как, по правде говоря, больше ничего и не было, кроме гнилых оленьих костей, а их я уже наелся более чем достаточно.

Проснувшись, туземцы занялись ремонтом саней; но делали они это так скверно, сращивая полозья короткими кусками плавника, что я попробовал убедить их, что сани наверняка сломаются, прежде чем проедут хоть сколько-нибудь приличное расстояние. Они только насмешливо посмотрели на меня, как будто хотели сказать: «Отойди, мальчик, что ты знаешь о санях и оленях!», а Георгий шутливо предложил мне кусочек последнего, который он жевал. Так что они сделали всё по-своему, и ближе к полудню нам удалось снова выйти в путь. И снова я попытался убедить туземцев оставить все тяжёлые грузы в Булкуре и послать за ними из Кумах-Сурта, который теперь находился всего в пятидесяти пяти верстах. Но Пэдди был упрям и уверен, что довезёт весь груз, поэтому я не стал с ним спорить. Однако мы едва проехали сотню ярдов, как одна из упряжек остановилась. Теперь я посмеялся над туземцами, сказав, что, хотя они могут есть гнилое мясо, я могу лучше их починить сломанные сани. И после этого постоянно случались остановки из-за поломок саней, так что я стал опасаться, что они вообще не выдержат путешествия.

Снег был значительно глубже с тех пор, как я отправился на север около двадцати дней назад, собаки отощали, и расстояние, которое раньше мы преодолевали менее чем за восемь часов, а на обратном пути я рассчитывал проходить за десять-двенадцать, теперь выглядело так, как будто мы не пройдём его никогда. В Кумах-Сурте было всё необходимое для нашего отдыха и восстановления сил; но было очевидно, что мы переутомились сами и истощили собак. Туземцы были так измотаны, и даже Пэдди устало отбросил свой остол и опустился на снег, отчаянно ругаясь по-якутски. Но всё это всегда заканчивалось курением трубки и небольшим отдыхом, после чего путешествие продолжалось. Так закончился ещё один день, и, наконец, уже глубокой ночью мы все так устали, что я предложил разбить лагерь в снегу, а утром закончить путь до Кумах-Сурта, до которого оставалось уже немного. Пэдди, обессиленный и унылый, сидел у своих саней, поэтому я приказал разбить лагерь Георгию и Константину, что они и собирались сделать, когда Пэдди внезапно ожил и заявил, что до деревни осталось совсем немного. Затем, подойдя к своей упряжке, схватил вожака за загривок, вытащил его из снега, энергично встряхнул, и, задрав голову к звёздам, как это делают собаки, завыл по-волчьи.

Сначала я подумал, что он сошёл с ума, но тут пёс понял своего хозяина и, подняв голову, тоже мрачно завыл. Видимо, это было именно то, чего хотел Пэдди; он принялся энергично подбадривать других собак, и через несколько минут выли уже обе упряжки. Приложив к ушам ладони, Пэдди стоял, прислушиваясь; собачий хор становился всё громче и громче, пока, наконец, во время короткого затишья, когда собаки остановились, чтобы перевести дыхание, Пэдди торжествующе воскликнул: «Собаки! Собаки в Кумах-Сурте!»

Я наклонился вперёд, прислушиваясь, но не мог услышать собак в деревне, но Пэдди заверил меня, что они слышны – далеко-далеко. Теперь я заметил беспокойство наших упряжек; они лаяли, грызлись и нетерпеливо подпрыгивали – они услышали далёкий вой своих товарищей, слабый, но различимый в морозном воздухе. Пэдди крикнул мне, чтобы я поторопился, и вовремя – я только успел упасть поперёк саней, как возбуждённые упряжки рванули с места и помчались, соперничая друг с другом в своём неуёмном желании добраться до деревни. Мы понеслись вперёд, но Георгий и Константин не были так проворны, и, соответственно, им пришлось тащиться по нашему следу, нагруженными лопатами для снега и прочим снаряжением. Они так и не догнали нас, потому что трюк Пэдди был блестящим ходом, а ответный вой на его боевой клич вдохновил наших собак на борьбу и дал им крылья, а когда они остановились, тяжело дыша, под крутым берегом, множество их друзей-собак приветствовали их оглушительным лаем, из дымоходов вырывалось снопы искр, а женщины зажигали факелы у хижин, готовясь к нашему прибытию.

Вскоре сани были доставлены в предназначенные для них места, упряжки отвязали от саней, а позже, когда собаки отдохнули, накормили их рыбьими головами. Нас провели в наши старые жилища – главный балаган и юрту молодой леди, которая так искусно расчёсывала свои струящиеся блестящие волосы. Здесь меня развлекли бессвязным рассказом об игре в «прятки» между мной и исправником: они сказали, что я отправился в дорогу, а исправник повсюду следовал за мной с мешком хлеба, – это их очень забавляло. Некоторые из местных жителей побывали в Булуне и видели моряков, и поэтому считали своим долгом рассказать нам обо всех их особенностях: как один потерял глаз, а другой, потерявший рассудок, постоянно хотел боксировать с якутами; и они подражали ему с таким же совершенством, как мартышки подражают человеку, отчётливо произнося слова «Джек Коул». Они болтали о ружьях, топорах и других сокровищах белых людей, которых они явно считали великим народом и очень богатыми, несмотря на то, что мы, экипаж «Жаннетты», жили исключительно за счёт их щедрости и на самом деле сами были нищими.

Нет нужды говорить, как я наслаждался нашим рыбным ужином и последовавшим за ним освежающим сном. Прежде чем лечь спать, я снял верхнюю одежду и вымыл ноги в лохани с горячей водой, приготовленной женщинами. Затем они смазали мои конечности рыбьим и гусиным жиром, который смягчил и успокоил запёкшиеся раны. Я обнаружил, что ногти на моих ногах и руках почернели, загнулись и были болезненными на ощупь. Я заснул с сознанием, что сделал всё, что мог, для поиска моих товарищей, и как бы я ни сожалел о том, что не смог найти их самих, я всё же смог вернуть наши записи и ценности.

На следующий день рано утром я прошёл по деревне, но не смог раздобыть оленью упряжку, как мне удавалось раньше, поэтому надо было опять прибегнуть к помощи наших собак, подкреплённых несколькими новыми из деревни. Теперь перед нами лежала сравнительно хорошая дорога, проложенная множеством людей, которые путешествовали по берегам реки, весь путь был обозначено вешками и ветками, установленными друг от друга в пределах видимости. Прибыв в Бурулах, олений стан, я отпустил Георгия и Фаддея, отдав им весь чай и всякую мелочь, которой я мог поделиться, вместе с заверением, что им будет должным образом заплачено за ценные услуги, которые они мне оказали. После нашего расставания они отдохнули и невозмутимо отправились в обратный путь до Северного Булуна.

Бурулах – первая казённая оленья станция на этой дороге, сюда постоянно прибывают собачьи и оленьи упряжки. Чтобы защитить оленей, которых отпускают бродить по лесу и питаться мхом, которого много в этих местах, собак содержат в нескольких больших загонах с высоким забором. Владелец станции пожаловался мне на большие потери оленей от волков в этой местности, и потому у него были некоторые трудности с тем, чтобы собрать достаточно животных, чтобы перевезти меня с вещами в Булун. Проведя здесь ночь, включая ужин и завтрак из варёной оленины, которая в лучшем случае намного хуже, чем очень плохая баранина, я наблюдал за тем, как составляются мои упряжки. Первым по порядку шёл ведущий погонщик с двумя оленями, запряжёнными в ряд в сани, к которым сзади была привязана моя упряжка. Следующим шёл Константин со своим собственным оленем, его сани были нагружены частью моих вещей; затем следовал погонщик, который, как и первый, вёл две упряжки, по два оленя в каждой, они везли остальной груз, и, наконец, сзади шли две запасные упряжки, всего шестнадцать оленей.

Из этого читатель может хотя бы в общих чертах оценить сложности путешествий по Сибири, даже если оно происходит в самых благоприятных условиях.

Одна упряжка оленей должна перевозить не более пяти пудов, или двести фунтов, или одного пассажира, чей ящик с провизией, не превышающий тот же вес, требует второй упряжки, а его погонщик должен иметь ещё третью, так что один путешественник для своей перевозки должен иметь шесть оленей. Ящик с провизией является необходимой частью его снаряжения, поскольку он не может рассчитывать на обеспечение какой-либо едой в пути. Так что он должен принять меры предосторожности, купив и забив оленя для собственного употребления. Поскольку это далеко от моря, рыбы нельзя купить сколько хочешь, а о хлебе или муке к северу от Верхоянска не может быть и речи. Правда, торговцы и купцы привозят ржаные сухари, но население употребляет их очень экономно, а в основном едят оленину, рыбу и говядину; в то время как к югу от Якутска чёрный хлеб уже буквально основа жизни; а среди туземцев между Верхоянском и Якутском основным продуктом питания является топлёное молоко, загущённое ржаной мукой, хотя, конечно, оленина и говядина, когда их можно достать, – как, впрочем, и мясо любой лошади, даже умершей от болезни или убитой, – всё это съедается с хорошим аппетитом.

Мы выехали из Бурулаха пораньше, и я надеялся добраться до Булуна за десять часов, как легко делал раньше. Снег, правда, был теперь глубже, но у меня было много оленей и два хороших проводника. И всё же весьма скоро я понял, что сложность путешествия пропорциональна количеству упряжек. Ибо, если первые сани ехали медленно, вторые обязательно наезжали на них и опрокидывались, и это случалось с удручающим постоянством. Также, когда проводники сбились с пути (а у кого был проводник, с которым это не случалось?), мы снова пересекли реку в поисках дороги, которую так и не смогли найти, и потому часть пути пробирались по нагромождению торосов в русле реки обратно на западный берег. Время шло, погода становился всё холоднее и ветренее, и всё, что нам оставалось, – это просто держаться намеченного пути. Тут я обнаружил, что я почему-то мёрзну сильнее, чем обычно. Я не мог понять почему, ведь я был хорошо накормлен и отдыхал последние двое суток… И вдруг мне пришло в голову, что то, что в Кумах-Сурте я отпарил и удалил струпья со ступней и ног, как раз и привело с моей повышенной чувствительности к холоду. И это была единственная причина, которую я мог придумать. Туземцы тоже жаловались на ужасный холод и, ещё раз попетляв среди торосов, пересекли реку и остановились у хижины на восточном берегу. Здесь мы отдохнули и согрелись, а затем снова перешли на другую сторону и, преодолев густо поросший лесом склон, приехали в дикое, романтичное место в лесу, где стояло несколько хижин. Мы остановились в одной из них и заварили горячий чай, а туземцы наелись мороженой рыбы, к которой я не притронулся. Хотя я был еле жив от холода и усталости, мне очень хотелось поскорее ехать дальше, и я без околичностей упрекнул проводников за то, что они съехали с дороги и теперь бездельничают в тепле.

Это место, как я потом узнал, называлось Эекит[82], недалеко от Булуна, но далеко от реки; и когда я выговорил туземцам за то, что они так далеко отклонились от нашего пути, просто чтобы выпить чаю, они объяснили, что ночь была намного холоднее, чем обычно, и они боялись, что я замёрзну до смерти. Но правда была и есть в том, что якут проедет сорок вёрст, чтобы выпить чаю со своим соседом, и тем более охотно, если заварка будет соседская. Теперь наша дорога лежала через низкорослые леса, холмы и глубокие овраги, пока мы снова не вышли на берег реки, и менее чем за час прибыли в Булун.

Деревня мирно дремала, и потребовалось долго стучать в дверь, чтобы разбудить командира Баишева, чей приём, однако, был в высшей степени сердечным. Всё же этот последний короткий переезд истощил остатки всех моих сил. Я чувствовал, как будто все мои жизненные силы покинули меня; и, если бы к этим двадцати трём дням пути прибавилось хоть несколько часов, я не смог бы их пережить.

Мои туземцы отправились в «Американский Балаган» и предупредили о моём прибытии, и вскоре меня приветствовали Бартлетт и Ниндеманн. Выпив немного чая и перекусив, мы затем вернулись в их хижину, и я обнаружил, что мистер Даненхауэр не смог обеспечить, как я приказал, транспорт для всего нашего отряда, но снабдил пятерых человек, кроме себя, меховой одеждой, большим запасом еды, и отправился в лучшем виде в Верхоянск, оставив остальных ждать моего возвращения.

Также Бартлетт сообщил, что Кочаровский[83], исправник Верхоянского округа, направил в дельту Лены своего помощника Ипатьева, чтобы узнать, кто мы такие. Никто в Восточной Сибири не слышал об экспедиции «Жаннетты», а когда мои депеши были доставлены в Верхоянск, исправник увидел, что они написаны не по-русски, но к ним было приложено объяснительное письмо от молодого священника. Он попросил ссыльного Лиона[84], который владел французским, немецким и английским, перевести депеши, – и сразу же отправил их специальным курьером в Якутск. Затем он тут же отправил своего помощника в Булун, снабдив его коробкой лекарств, приготовленных ещё одним ссыльным, доктором Белым[85], и письмом, переведённым под его диктовку Лионом на французский, немецкий и английский языки, с вопросами, кто мы такие и что он может для нас сделать.

Теперь я решил подождать, когда Ипатьев вернётся из своих затянувшихся поисков, а тем временем убедил казачьего командира Баишева приложить все усилия, чтобы раздобыть меховую одежду, а также обувь, рукавицы, шапки и тому подобное для всех моих людей для нашего санного путешествия в Якутск.

Я прибыл в Булун 27 ноября 1881 года, и, хотя мне не удалось найти тела Делонга и его спутников, я всё же сократил расстояние, на котором нужно было проводить поиски, до пространства между Уэс-Тёрдюном и Матвеем, которое составляет менее ста миль по прямой. Кстати, тут выяснилось, что пояс, который я нашёл в Матвее и думал, что он принадлежит одному из членов отряда Делонга, на самом деле принадлежит Норосу! Во время моего путешествия я проехал по прямой 1140 вёрст; но, учитывая извилистый путь, повороты и блуждания, расстояние можно увеличить раза в полтора, то есть считать, что это 1140 сухопутных миль. Я также хорошо познакомился с характером местных жителей, расположением их деревень, ресурсами для снабжения продовольствием и собаками, то есть, по сути, всем тем, что обеспечит успешный поиск следующей весной. В дополнение к этому теперь мною была составлена очень точная карта дельты Лены, и, если такая была у Делонга, никто бы из его отряда не погиб.

Помощник исправника Ипатьев прибыл в Булун 29-го, и я сразу же получил у него аудиенцию. Поначалу наш прогресс в понимании друг друга был весьма медленным, но Баишев, с которым у меня было два дня оживлённых бесед, выступил в качестве переводчика, и вскоре наша тарабарщина и жестикуляция дошли до того, что Ипатьев мог сказать «Very good», когда кто-нибудь из нас особенно хорошо понимал собеседника. Так что к тому времени, когда мы были готовы отправиться в Верхоянск, мы уже довольно оживлённо разговаривали, а в дороге, на остановках в поварнях, мы уже болтали о чём угодно – о политике, религии и всём остальном. Конечно, время от времени мы не понимали друг друга, как, например, когда говорили об относительной стоимости пароходов на реке Лена, некоторые из которых были деревянные, а другие сделаны из железа, – дерева здесь очень много, а железа очень мало, настолько мало, что Ипатьев подчеркнул его ценность, сказав, что оно «на вес золота». При этом я рассказал ему о большой редкости и, следовательно, ценности железа в Центральном Китае, отметив также, что я видел там котёл весом в тридцать тонн, разрезанный на куски и отправленный в центральную часть страны на спинах людей. Чтобы было понятнее, я назвал его вес в фунтах, 60 000, и назвал «котелком». Всё было хорошо, но, описывая его, я сказал, что он был сделан из «золота», вместо «железа»; после чего Ипатьев выглядел очень озадаченным, пока, наконец, не показал своё кольцо на пальце и не постучал по одному из ножей, и попросил уточнить, имел ли я в виду «золото» или всё-таки «железо». Тут мы поняли друг друга и от души рассмеялись.

1 декабря всё было готово, и мы с Ипатьевым отправились в Верхоянск. Перед отъездом я убедился, что остальные мои люди должным образом экипированы и снабжены провизией, чтобы следовать за нами. Я назначил Бартлетта командиром отряда, я приказал ему не уезжать из Булуна, если кто-нибудь будет жаловаться на одежду или снаряжение, а немедленно встретиться с Баишевым, который позаботится обо всех их нуждах. Сам я выехал раньше, чтобы подготовить дорогу к их проезду и сэкономить время, тем более, что со мной был помощник исправника, который имеет право на первоочередное обслуживание в дороге. Кроме того, группа из шести человек со снаряжением не всегда может быть полностью обеспечена транспортом одновременно, закон ограничивает их число тремя; но мне удалось сделать специальное разрешение для всей группы, и таким образом избежать многих неудобств и задержек, поскольку, хотя здоровье у всех нас было довольно крепкое, наши лишения оставили свой след, а ноги у всех оставались чувствительны от последствий обморожения.

Глава XVIII. От Булуна до Верхоянска

Дневник путешествия – Минус 45° по Реомюру – Взгляды русских на Америку и её институты – Кочаровский – Лион – Моё письмо с инструкциями – Посещение балагана ссыльных – Дело Лиона – Жизнь в Верхоянске – О политических ссыльных.

Вот что записано в моем дневнике о путешествии в Верхоянск:

1 декабря. – Проехали девяносто вёрст и остановились в поварне выпить чаю.

2 декабря. – Ехали днём и ночью, спали в санях во время движения, подложив под голову спальный мешок вместо подушки, но не прикрываясь ничем, кроме одежды из оленьих шкур. Ужасно досаждают опрокидывания саней и ужасные боли в ногах. Олени бегут слишком быстро, чтобы я мог бежать рядом с санями, чтобы согреться и размяться, поэтому приходиться терпеть и улыбаться. Остановились в шесть утра и выпили чаю. Проехали восемьдесят вёрст, снова остановились на два часа на отдых, покормить оленей и позавтракать самим. Затем до темноты сделали семьдесят вёрст, остановились на чай и сменить оленей и отправились за сто вёрст по тундре.

3 декабря. – В пути всю ночь, в тундре сбиваемся с пути и беспомощно бродим кругами. Наш проводник был лучшим, которого можно было найти, но и он безнадёжно заблудился. Ипатьев нашёл, наконец, дорогу, вспомнив небольшой овраг, который мы уже пересекали. У меня был с собой компас, но в тундре никто не знал курса, которым надо ехать. Мы должны были преодолеть это расстояние за десять часов, но у нас это заняло пятнадцать с половиной; и когда мы остановились, наши ноги, руки и лица были обморожены.

4 декабря, воскресенье. – Ехали днём и ночью, прибыв в час ночи на первую станцию. Здесь меня ждали две записки от Даненхауэра, в которых говорилось, что он купил здесь оленину и замороженное молоко. Мы сменили упряжки и погонщиков и снова отправились в путь. Перед отъездом со станции поужинали олениной, поджаренной на углях, и супом с лапшой. Ипатьев был настолько предусмотрителен, что имел для нашего путешествия запас лапши. Сделали шестьдесят вёрст, а затем, после остановки у балагана, ещё шестьдесят, и, наконец, остановились в пять часов, сделав сто сорок вёрст с четырёх часов утра до пяти вечера.

5 декабря. – Проехали десять вёрст; остановились, чтобы дать отдых оленям и пообедать, а затем снова до следующей станций, и ещё восемьдесят вёрст добавилось к нашему списку расстояний. С полудня перед нами было восемьдесят вёрст до пункта, который находится в двухстах двадцати верстах от Верхоянска. С остановкой в восемь вечера на чай преодолели эти восемьдесят вёрст за шесть часов с четвертью.

6 декабря. – Остановились в три часа ночи, имея на своём счету шестьдесят вёрст за пять с четвертью часов. Снова обморозил левую ногу, и она вся кровоточит. Холодно!! Термометр Ипатьева показывает –45° по Реомюру[86]. Проехали шестьдесят вёрст и выпили ещё чаю. Снова в путь, оставалось пройти всего тридцать вёрст, и мы преодолели их к шести часам вечера.

Девятьсот вёрст за пять дней и восемнадцать часов. Прекрасный результат! Но мы путешествовали день и ночь и ни разу не ночевали в хижине или станции. Во время наших остановок у меня было несколько интересных бесед с Ипатьевым, русским, родившимся в Якутске, общительным, умным и вообще хорошим малым. У него было много курьёзных вопросов, касающихся Америки, «Великой Республики» и её конституции. Он живёт надеждой, что в России когда-нибудь появится конституция, и многие несчастные будут тем самым спасены от ссылок. У него нет веры преступникам, он полагает, и справедливо, что они должны наказываться. Он рассказал мне всё об убийстве президента Гарфилда[87], но сказал, что его ударили ножом, и сделал вывод, что слишком много свободы – это смерть как президентов, так и царей; а республика не может быть идеальной, иначе мы бы не убили нашего президента. Он искренний православный верующий, но имеет странные взгляды на религию; человек, родившийся русским и воспитанный православной церковью, не имеет права менять свои религиозные убеждения или саму религию, которой принадлежит, а те люди, которые это делают, по его мнению, заслуживают ссылки. Человек, родившийся и получивший образование католика или лютеранина (никакой другой протестантской веры он не знал), может, однако, сохранять свою религию и быть верным своему государству, но ему кажется невозможным, чтобы русский мог отказаться от национальной религии и при этом оставаться верным своей стране. Он очень интересуется нашими законами о браках и разводах и, в частности, поинтересовался, необходимо ли проводить как гражданскую, так и религиозную церемонию; он был несколько удивлён, когда я сообщил ему, что каждая имеет одинаковую юридическую силу, хотя некоторые американцы, для полной уверенности, женятся трижды: один раз с помощью государственного служащего и дважды с помощью священнослужителей разных конфессий. Что касается развода, то это чисто гражданский процесс, и брак можно прекратить только по уважительной причине. У него было очень ошибочное представление в этом вопросе, каким-то образом он пришёл к выводу, что мужчины и женщины в Америке вступают в брак и разводятся по собственному желанию. Я прямо сказал ему, что Сибирь – это единственная страна, в которой я когда-либо был, где у каждого мужчины была семья, но лишь у немногих были жёны. Возможно, это слишком сильно сказано, но по всей Восточной Сибири я нашёл столько же мужчин с сожительницами, сколько и с жёнами, и, более того, много раз встречал этих сожительниц в домах, где они свободно общались с жёнами, и это казалось нормальным.

[82] Эекит – бывшее поселение на левом берегу реки Эекит (левый приток Лены), ≈5.5 км. от устья. На старых картах обозначено как Аякиит, Аякит, Якид, Ajaket, Ajakit, Ayakid, Ayachit и т.п. От устья реки Эекит до Булуна остаётся примерно 20 км. вверх по Лене. – прим. перев.

[83] Болеслав Фелицианович Кочаровский (ум.1908) – коллежский советник, в то время верхоянский окружной исправник. Был членом Восточно-Сибирского отделения Русского Географического Общества, принимал активное участие в организации многих научных экспедиций. До 1906 года более 20 лет прослужил исправником во всех округах Якутской области. За участие в поисках и спасении экипажа «Жаннетты» был награждён золотыми часами и серебряной медалью от правительства США. – прим. перев.

[84] Соломон (Сергей) Ефремович Лион (1856-1936) – русский прозаик, публицист, адвокат, редактор и издатель. Отбывал ссылку в Верхоянске и Среднеколымске с 1879 до 1886 года. – прим. перев.

[85] Яков Моисеевич Белый (1847-1922) – врач, выпускник Киевского университета, в 1880-1883 годах отбывал ссылку в Верхоянске, где работал в местной больнице сперва неофициально, а затем по просьбе властей. Оставил воспоминания «Три года в Верхоянске». – прим. перев.

[86] –56° Цельсия

[87] Джеймс Абрам Гарфилд (1831-1881) – 20-й президент США. Покушение на него было совершено психически больным человеком 2 июля 1881 года, т.е. во время экспедиции «Жаннетты». Он был ранен из револьвера, но умер в результате неквалифицированного хирургического вмешательства. Покушение имело большой резонанс в России, т.к. за 4 месяца до этого в С.-Петербурге террористами «Народной воли» был убит Александр II. – прим. перев.