В дельте Лены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Баишев – Бедный Джек Коул – Я начинаю поиски Делонга – Снова в Кумах-Сурте – Как едят сырую рыбу – Девушка и волосы – Булкур – «Место трёх крестов» – Ночёвка в снегу – Матвей – Подсказка.

Когда я прибыл в Бурулах, мои ноги распухли почти вдвое по сравнению со нормальными размерами, а на коже образовались большие волдыри. Я вскрыл их, и старуха смазала мои ноги гусиным жиром. На следующее утро я поднялся пораньше, с волнением ожидая прибытия Баишева и моих людей. Примерно за час до полудня лай собак возвестил об их приближении, и вскоре меня представили Баишеву, прекрасному образцу казацкой мужественности, очень большого роста, с властной осанкой и спокойным характером. Мы обменялись рукопожатием и вместе позавтракали, а затем, к моему большому сожалению, я узнал, что бедный Джек Коул сошёл с ума. Он и ранее спрашивал меня, увидим ли мы капитана через несколько дней, жаловался, что он устал от этих странных, таинственных парней, говорил, что хочет пойти и увидеть «старушку» и уже тогда потерял, по-видимому, ощущение реальности. Он был тих и совершенно послушен, хотя мистер Даненхауэр потом рассказывал, что иногда он упрямился и по дороге из Зимовьелаха его с большим трудом можно было удержать на санях, и как однажды он действительно незаметно вывалился из саней, и никто не хватился его, пока они не отъехали на значительное расстояние, а вернувшись, нашли его лежащим в снегу. Теперь он требовал постоянного внимания и заботы. Не скажу, что я не был готов к этому, так как в последние несколько недель замечал, что Джек стал настолько бестолковый в ремонте своей одежды, напрасно тратя нитки и иголки, что матросы отобрали у него эти предметы.

Я был рад снова встретиться с моим хорошим другом Василием Кулгахом, который приехал на одних из саней из Зимовьелаха; и я поспешил взять его на поиски в качестве одного из моих собственных погонщиков. К этому времени я уже знал, что предел выносливости собачьей упряжки составляет около десяти дней, поэтому Баишев усердно занялся подготовкой меня на этот промежуток времени, предоставив две упряжки по одиннадцать собак в каждой, двух возниц и запас еды на десять дней для всех нас. Устроив всё к поездке и попрощавшись со своими друзьями, которые должны были провести ночь в Бурулахе и следующим утром отправиться в Булун, Верхоянск и Якутск, я отправился в Кумах-Сурт, куда прибыл в ту же ночь и лёг спать, полный надежд и сомнений – надеясь на лучшее и опасаясь худшего. Судя по рассказу Ниндемана, у меня было очень мало надежды – почти никакой – найти своих товарищей живыми; но даже если они будут мертвы, я хотя бы не оставлю их на растерзание хищниками.

Моё намерение состояло в том, чтобы следовать, насколько это возможно, обратно по пути двух наших спасшихся товарищей до тех пор, пока не найду отряд, живой или мёртвый; затем, руководствуясь записями, которые я сделал во время бесед с Ниндеманом, последую по западному берегу реки на север, пока я не достигну точки на берегу океана, где после высадки на сушу они сделали тайник со своими книгами, бумагами, хронометрами и другими вещами.

Мои старые друзья в Кумах-Сурте были рады видеть меня, тем более, что я привёз им из Булуна немного соли. Пожилая хозяйка дома настойчиво просила меня осмотреть парализованные ноги её сына в надежде, что я смогу его вылечить или облегчить его состояние; ей сказали, что в Москве, где находится царь, он может снова стать здоровым и сильным. Но я ответил, что теперь он слишком стар, а несчастье случилось с ним в юности. Все они очень хорошо меня понимали, – «Малачик – бар, бар; мущина – суох»; то есть «Если ребёнок, то да, но мужчина – нет». И вся семья сочувствовала бедному калеке, вздыхая: «Мущина – суох». После ужина, состоявшего из чая и варёной рыбы, мы забрались на наши спальные места и встали рано утром. Пока домочадцы занимались приготовлением завтрака, у меня была возможность понаблюдать за некоторыми из их домашних дел. Рыбу, которую предстояло сварить, они сначала размораживали перед огнём, а затем должным образом чистили от чешуи, мыли, нарезали на куски и бросали в котёл рядом с огнём, где она могла вариться на медленном огне, но никогда не доводилась до кипения. Рыбу, которую едят замороженной, выбирают нежно-жирную, если она сильно замороженная, ненадолго кладут в тёплое место, чтобы только оттаяла кожа. Затем несколькими ловкими взмахами ножа удаляются спинной плавник и узкая полоска кожи на животе, затем кожа надрезается от хвоста до жабр, захватывается зубами у хвоста и одним рывком сдирается до головы, сперва с одного бока, затем с другого. Эти шкурки выделывают и шьют из них водонепроницаемые мешочки, в которых туземцы хранят свои трут, стружку для растопки и тому подобное во время путешествий.

Затем поставили чайник и вскипятили несколько галлонов воды, отдельно для старика наполнили особый маленький чайник. Затем настрогали тонкой стружкой замороженную рыбу, а жирные кусочки из спины и живота наре́зали кубиками и положили ближе к гостю как особый деликатес; с этого блюда и началась трапеза. Пока готовился завтрак, я с интересом наблюдал, как туземцы, старые и молодые, совершали свои утренние омовения: набирали в рот воды, выпускали струйкой себе на руки, а затем умывали лица, – вместе с остальными, как цыплята, плескались детишки четырёх-пяти лет. После этого юная хозяйка дома, лет четырнадцати-пятнадцати, стала расчёсывать свои черные как смоль волосы. Туземцы изготавливают свои гребни из бивня мамонта, великолепно выполняя эту очень тонкую работу, учитывая их простой инструмент – удобный и практичный охотничий нож.

Я заметил, что юная леди, распустив волосы, приспособила у себя на коленях круглое деревянное блюдо диаметром около восемнадцати дюймов, похожее на крышку от шляпной коробки. Я также обратил внимание, что это было то самое блюдо, из которого мы в прошлый раз ели настроганную сырую рыбу. Устроившись поудобнее, девушка начала расчёсываться с ловкостью, достижимой только долгой практикой: нисходящий ход гребня по волосам – резкий стук в блюдо на коленях чтобы вытряхнуть из зубьев гребня всё, что там застряло (или кто там спрятался) – движение гребня по блюду, чтобы собрать всё к центру – быстрый удар гребнем плашмя, чтобы раздавить тех, кто там ползает – и, наконец, остатки сметены в огонь, где готовится наш завтрак, а очищенное таким образом блюдо готово к подаче еды. На него вываливается настроганная рыба, и все мужчины сразу же приступают к еде. Излишне говорить, что, хотя теперь у нас и была соль, замороженная рыба в этот раз мне не понравилась, и я сдерживал свой аппетит до второго блюда из варёной рыбы; на котелке, правда, не было крышки, но, поскольку старуха тщательно снимала с кипящей воды пену, мне показалось вероятным, что ей удалось убрать волосы и всё, что там ещё могло упасть в котёл.

После завтрака мы запрягли собак, и отправились в путь в сплошную метель. До Булкура, где были найдены Ниндеманн и Норос, было пятьдесят пять вёрст; старый Константин знал это место, и поэтому не было никаких сомнений что мы найдём все ориентиры на нашем пути. Невозможно толком описать как мы двигались по руслу реки – какими-то зигзагами, чтобы найти путь среди торчащих, как разбитое стекло, торосов; спотыкаясь и падая; опрокидываясь с санями и уговаривая собак, которые, в свою очередь, уговаривали друг друга так, что шерсть летела клочьями. Сильный западный ветер хлестал в лицо, и было очень холодно. Ноги мои снова начали опухать так, что мокасины готовы были лопнуть.

Это не причиняло мне боли, так как, казалось, их покинула всякая чувствительность, но больше всего меня беспокоило то, что я потерял над ногами всякий контроль, и, будучи не в состоянии встать, а тем более ходить, я был вынужден отказаться от упражнений, которые предотвращали образование волдырей, что происходит из-за нарушения кровообращения, и, следовательно, чем теснее становились от отёка мокасины, тем сильнее мёрзли ноги. Было уже далеко за полдень, когда мы прибыли в Булкур. Это место состоит из двух жилищ и амбара; одно из жилищ – балаган, а другое – чум. Разница между ними в том, что первая представляет собой усечённую правильную четырёхугольную пирамиду высотой от четырёх до семи футов, покрытую землёй и имеющую в центре крыши отверстие для выхода дыма; в то время как последняя – это конус из жердей с квадратной рамой внутри у вершины, на которую опираются жерди и через которую выходит дым. В этом месте в Лену с северо-запада впадает небольшая река, между крутыми берегами которой примерно сотня ярдов. Лена тоже круто поворачивает здесь с востока-северо-востока на север. Балаган расположен на северо-западном берегу этой речки, а чум – на северо-восточном, вместе с отдельно стоящим амбаром. Его можно описать как квадратный сруб высотой десять-двенадцать футов, приподнятый над землёй на сваях. Эти два сооружения находятся ближе всего к главной реке, но всё равно так высоко и далеко в глубине берега, что для меня удивительно, что Ниндеманн и Норос вообще их увидели! Действительно, они уже собирались вернуться в «место саней», примерно в двадцати милях к северу, чтобы там лечь и умереть, когда, выйдя из-под берега в русло реки, один из них заметил чум и амбар, и они нашли там убежище. Это одна из лучших рыбацких стоянок для ловли некоторых видов мелкой рыбы. В это время года в ней никого не было, но туземцы оставили там часть своих сетей и других снастей, а Ниндеманн и Норос повсюду безуспешно искали еду. В амбаре, однако, они нашли кучу заплесневелой рыбы, из которой туземцы вытапливали масло для своих ламп, и, хотя эти отбросы разложились и покрылись плесенью, ничего другого не было; люди долго были без пищи, только поймав несколько дней назад лемминга, которого они зажарили и съели вместе со шкуркой и всем остальным; поэтому вполне естественно, что они попытались утолить свой голод рыбными отбросами, которые, по крайней мере, хоть немного наполнили бы их пустые желудки.

Они съели часть этого месива, а затем развели огонь в чуме, заварили немного ивового чая и согрелись. После этого положили на огонь несколько больших плоских камней, на которых можно было приготовить или разогреть гнилую массу, но она оказалась на вкус хуже, чем в замороженном виде. Нехватка дров вынудила их сжечь часть внутренней деревянной отделки чума, а также старую лодку. Они пробыли здесь два дня, пытаясь восстановить силы рыбными отбросами, которые вскоре стали вызывать у них такое отвращение, что они испугались, что не смогут продолжать идти. Поэтому, собрав все свои силы, они наполнили сумки и карманы тухлой рыбой и двинулись в сторону поселения, до которого они надеялись добраться задолго до этого, но которое на самом деле находилось в пятидесяти пяти верстах дальше. Было очень холодно, дул жестокий ветер, и через некоторое время Норос стал жаловаться, что он так ослаб от сильного поноса, рвоты и обморожений, что не может идти дальше, и умолял Ниндеманна вернуться хотя бы ещё на один день.

Так они и сделали, и когда Ниндеманн сидел в хижине и занимался починкой своих мокасин, он услышал снаружи непонятный шорох. От голода слух их обострился, и Ниндеманн, думая, что это подошёл олень, схватил ружье, зарядил его и, подойдя к двери, собирался выглянуть наружу, как вдруг она распахнулась, и он оказался лицом к лицу с якутом. Естественно, что первым его побуждением было обнять своего спасителя, но этот добрый человек, увидев похожего больше на призрак человека, оборванного, истощённого, обмороженного, с закопчённым лицом, покрытым струпьями, и с ружьём наготове, в ужасе отскочил и, повалившись на колени, умолял не стрелять. Через мгновение Ниндеманн бросил ружьё и обнял дорогого гостя, а затем они втащили его в хижину – его собственную хижину, потому что это был Иван Андросов[61], её владелец, который оставил свои сети в амбаре, ожидая, пока встанет лёд, и теперь приехал забрать их для рыбалки на одной из северо-западных проток реки.

Этот счастливый случай спас им жизнь, так как вместо того, чтобы отдыхать и выздоравливать, они тратили остатки своих сил, питаясь гнилой рыбой, состояние их кишечника было таким, что вскоре они не смогли бы даже ползать. Якут был немало встревожен своим положением, так как принял двух мужчин за беглых ссыльных, которых он должен был задержать и выдать властям под страхом наказания. Однако они дали Ивану понять, что очень голодны, показывая рыбные отбросы, которые они ели, он с отвращением отвернулся и велел им выбросить их.

Побыв некоторое время, он дал им понять, что уйдёт и скоро вернётся с помощью; и прежде чем они опомнились, он поднял три пальца и вышел. Когда он ушёл, Ниндеманн сказал, что сомневается, означают ли три пальца три мили, три часа или три дня; и упрекнул себя за то, что позволил туземцу уйти. Тем не менее, через несколько часов Иван вернулся с двумя товарищами и парой оленьих упряжек. Они увезли мужчин в юрту в лесу, где была женщина с детьми. Здесь Ниндеманн и Норос попытались объяснить туземцам, что они недавно оставили людей умирающими на севере; но из-за своих собственных страданий и воспоминаний о печальной участи своих товарищей полностью потеряли самообладание и разрыдались. Добросердечные туземцы решили, что люди стремятся добраться до Булуна и убеждали их сначала поспать, а утром они все вместе поедут туда.

На следующий день они отправились в Булун, в дорогу добрые туземцы одолжили им одежду. Бедный Ниндеманн делал всё возможное, чтобы объяснить, что они должны вернуться и спасти капитана с людьми, но безрезультатно – туземцы решили, что он хочет поторопить их; и именно по пути в Булун они встретили Кузьму, моего посланника, возвращающегося в Зимовьелах.

Я поспешил в чум. Наши собаки не смогли взобраться на крутой берег с нагруженными санями, поэтому я пополз на четвереньках и поднялся даже прежде, чем туземцам удалось поднять упряжки. Ветер усилился почти до штормового, собак привязали с подветренной стороны хижины и накормили, после чего Константин и Василий принялись хозяйничать, и вскоре в центре чума уже пылал огонь. Они принесли с реки лёд для чая и ухи, так как туземцы, как и китобои, верят, что вода из снега порождает цингу; и я видел, как они идут иной раз более мили за льдом, тогда как вокруг полно снега. Вскоре мы поужинали горячим чаем и варёной рыбой, а я порадовал своих спутников, угостив их маленькими кусочками сахара, подаренным мне Баишевым, сам я его не ел и хранил на всякий случай вроде этого. Хижина прогрелась, а мы порылись в пепле и нашли несколько мелких предметов, которые были оставлены или потеряны Ниндеманом и Норосом – это убедило меня, что они тут были, и я на правильном пути.

Онемение и нечувствительность моих ног вскоре сменились самыми мучительными болями. Я убрал ноги как можно дальше от огня и даже сунул их в снег, покрывавший пол хижины, но не испытал никакого облегчения. Я не решался снять мокасины, так как опухоль настолько увеличилась, что я боялся, что не смогу снова их надеть. Так что всю ту ночь я в мучениях катался по полу, мне стало так плохо, что я отказался от ужина. Снаружи бушевал шторм, и когда рассвело, он всё ещё дул так яростно, что туземцы, выглянув наружу, сказали: «Пагода, пурга… пойдём суох».

Бессмысленно было лезть на рожон – ни человек, ни собака не могли противостоять такому шторму; поэтому мы занялись единственным, что возможно, когда надо переждать непогоду: туземцы подтянули все соединения на санях и починили собачью упряжь. Так прошёл день, а ночью шторм стих настолько, что к утру мы снова смогли отправиться в путь. Задержка была небесполезной, за это время я получил возможность обсудить с проводниками мой письменный отчёт о путешествии Ниндемана. Теперь нашей следующей целью было «место саней». Ни Константин, ни Василий никогда там не были, но из моего краткого пересказа того, что рассказал мне Ниндеманн они довольно ясно поняли, куда я хотел идти. И, выехав пораньше, мы быстро достигли нужного места. Это была очень маленькая хижина, без двери и крышки для дымового отверстия, и, соответственно, вся заполненная снегом. Я нашёл обломки саней, которые Ниндеманн разломал на топливо, и тщетно искал признаки того, что кто-нибудь прошёл по его стопам. Мы двинулись дальше, на этот раз к «три большой кресты», месту, где «три якута пропали» – там было три мёртвых якута в гробах, поднятых над землёй на деревянных козлах, и три больших креста. Туземцы сказали, что там «многа, многа якут помри» и «кресты многа», но я дал им понять, что там должна быть старая хижина на высоком берегу, а у реки – две лодки и старый сарай.

Наступившая ночь застала нас в пути. Туземцы вырыли в снегу квадрат примерно семь на семь футов и поставили с наветренной стороны сани, чтобы защитить нас от ветра и задержать снег, потом достали замороженную рыбу, настрогали её и поели. Собак привязали и накормили, мы забрались в спальные мешки, а несколько собак, которых мы не привязывали, уютно устроились на нас сверху. Час или два мы спали довольно хорошо, но задолго до рассвета я так замёрз, что чувствовал, что никогда больше не разогнусь. И правда, как это часто бывало, как только я лёг, мне было очень холодно, но в толстом спальном мешке я вскоре согрелся, за исключением ног, где мне не удавалось поддерживать нормальное кровообращение. И вот через некоторое время, убаюканный уютным теплом моего тела, я погрузился в глубокий сон. Мне снились долгие, утомительные пешие переходы, а снежинки, залетавшие в дыры моего старого спального мешка и таявшие на моём лице, казались мне назойливыми комарами. Когда спишь таким образом в течение пяти-шести часов, тело охлаждается, конечности начинают сводить судороги, снег забивается в рукава и за воротник, сон становится беспокойным и, наконец, вскакиваешь, как будто тебя обожгли калёным железом! Ибо снег под курткой растаял, тело вот-вот примёрзнет к мешку, мокрый рукав уже примёрз к запястью, и в спешке, чтобы отделаться от обжигающей одежды, ты стягиваешь её со своей воспалённой плоти, она срывает волдыри, оставляя мокрые пятна с налипшими шерстинками оленьей шкуры, которые потом загноятся и покроются струпьями.

Поэтому я был рад, когда наконец рассвело. Мы вылезли из сугроба, вытряхнули снег из одежды и спальных мешков и съели завтрак из замороженной рыбы, – туземцы завершили её курением трубок. Затем, когда сани были загружены, из своих сугробиков вытряхнулись бедные наши собаки и, недовольно ворча, дрожа и огрызаясь, без всякого завтрака выстроились в очередь в упряжку, и начался ещё один день пути. Придерживаясь западного берега реки, мы приглядывались к каждому предмету по ходу нашего движения, время от времени останавливаясь, чтобы внимательно смотреть всё вокруг в надежде отыскать какие-нибудь следы, идущие с севера вслед за теми двоими, которые вырвались из пасти смерти. Тут и там мы видели, где под этими двоими ломался лёд, тогда ещё молодой, но кроме этого не осталось никаких следов, которые вели бы нас к остальному отряду. Вскоре нас снова окутала тьма, принеся с собой ещё одну трудную ночь в снегу. А утром, после скромной трапезы из мороженой рыбы, запитой тепловатым чаем, кое как заваренным на костре на снегу, мы продолжили наше путешествие.

В одном месте мы заметили следы двух мужчин, пересекавших залив и направлявшихся на восточный берег и вернувшихся, но отпечатки были старые. Ближе к ночи мы прибыли на место трёх крестов и обнаружили две старые хижины, лодку и рыбацкий сарай, как и было описано, а также гробы с телами якутов на ко́злах. Я смог найти следы двух мужчин в хижинах и вокруг них, но не более того. В этих жилищах, полуразрушенных и засыпанных снегом, не было никаких признаков того, что кто-то побывал в них после Ниндеманна и Нороса. Теперь я почти умирал от голода. Предыдущие две ночи дали мне лишь небольшой отдых и никакого восстановления сил, а ледяная рыба, казалось, только заморозила меня. Я спросил туземцев, далеко ли до Матвея[62], они сказали, что двадцать пять вёрст, и там у нас может быть огонь, кров, горячий чай и варёная рыба. Поэтому, хотя было уже далеко за полночь, я отдал приказ: «Пойдём Матвей».

Теперь я прошёл по следам Ниндеманна и Нороса до того места, где, по их словам, они набрели на первые хижины после расставания с Делонгом; и поскольку я неуклонно придерживался западного берега реки, ошибки быть не могло. Поэтому я решил остановиться в Матвее с намерением возобновить завтра свои поиски по отмелям, по которым мы ехали весь день, до острова Столб, одной из самых главных ориентиров Ниндемана. Мы поспешили далее в темноте, ориентируясь только по западному берегу, и далеко за полночь подъехали к хижине. Тело моё окоченело так, что я едва мог двигаться и говорить; я сел на снег, туземцы открыли мне вход в хижину, заползая в неё на четвереньках, я закричал: «Огонь, огонь!».

Вскоре огонь уже пылал в очаге, распространяя живительное тепло, и тогда в его ярком свете я увидел, что, хотя дверь хижины была завалена снегом, дымовое отверстие оставалось открытым, и, как следствие, в хижину намело много снега. Но по мере того, как огонь разгорался и всё ярче освещал комнату, я обратил внимание на необычное расположение ложа из палок и сказал: «Якут суох». Они с серьёзным видом покачали головами и повторили: «Суох» (нет); а затем, указав на открытый дымоход и снег в хижине, добавили: «Американски!».

Теперь я был спокоен, так как чувствовал, что нашёл новый след. Ниндеманн и Норос заверили меня, что они не видели ни одной хижину, пока не добрались до «Крестов» южнее, и не спали ни в одной из них, пока не достигли «Места саней»; а особенность в расположении палок, которая привлекла моё внимание, заключалась в том, что они были извлечены из земли с трёх сторон хижины, где они были согласно обычаю якутов, и расположены в форме кровати, принятой североамериканскими индейцами, ногами к огню и бревном под голову. Поэтому я тогда подумал, что вторая группа, по всей вероятности, Алексей и, может быть, ещё кто-то, была послана Делонгом следом за Ниндеманом; что, наткнувшись на эту хижину и не сумев открыть дверь, он спустился через дымовое отверстие и провёл здесь ночь; и что, уходя, он забыл закрыть дыру в крыше, оплошность, которую не допустил бы ни один якут.

Дальнейший поиск не выявил в хижине никаких записей или других свидетельств; и вот, когда мы переделали наши спальные места снова по-якутски, поужинали и легли спать, – мне приснилось, что я нашёл первую разгадку судьбы Делонга.

Глава XIV. Теряем след

Бунт – Мои людоедские угрозы – Хас-Хата – Ужин из оленьих копыт и рогов – В оцепенении – Ещё одна ночь в снегу – «Балаган суох» – Северный Булун – Я ныряю в хижину – Две драгоценные записки – Якутские молодожёны – Ночь в тесном помещении – Туземная бережливость – Важные новости.

На следующее утро я заметил, что туземцы много разговаривали между собой и, когда я поторопил их, упаковывали груз с большим недовольством и таинственностью, разговаривая при этом шёпотом, как будто боясь, что я их подслушаю. Наконец, когда мы уже собирались тронуться в путь и я вышел из хижины, Константин, который вернулся, чтобы убедиться, что из неё всё вынесли, появился из неё с сияющим лицом и подал мне кожаный ремень, сказав, что нашёл его в хижине. Взглянув на большую медную пряжку ручной работы, я понял, что пояс был сделан на борту «Жаннетты»; поэтому я вернулся в хижину и провёл более тщательный осмотр, выгребая весь снег, но безрезультатно. Однако теперь я был более чем уверен, что там была вторая группа, посланная Делонгом. Поэтому, запрыгнув в сани, я приказал погонщикам поторопиться.

Они оба на мгновение посмотрели на меня, явно не осмеливаясь заговорить, а затем Константин решился: «Суох, суох!».

Повернувшись к Василию, который стоял в стороне, я спросил: «Как суох?».

«Кушать суох», – ответили оба.

[61] Иван Лаврентьевич Андросов получил серебряную медаль от правительства России, а также золотую медаль «For courage and humanity» и 100 долларов от правительства США – прим. перев.

[62] Местность на островах дельты Лены примерно в 15 км. на северо-запад от острова Столб. Состоит из протоки Матвей-Тёбюлеге и островов Матвей-Арыта и Матвей-Бёлькёё. – прим. перев.