Трудный поиск: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Соседи по квартире рассказали мне, что умер Поладьев не в Ленинграде, а где-то на юге, как будто бы на Кубани, куда он часто ездил к младшей сестре, работавшей там народным судьей. Еще во время войны ему сообщили о смерти дочери и внучки, и после этого он совершенно замкнулся в себе. Последние годы Модест Иванович жил на юге даже больше, чем дома, приезжая в Ленинград только поздней осенью и уезжая весной.

Когда-то в этой квартире ему принадлежали две комнаты. После войны, оставшись без дочери, он сам отказался от одной из них. Был он неразговорчив и мрачен, сторонился соседей, но вместе с тем очень любил детей. Подробностей смерти его родных соседи не знали. Сам он с ними не делился, а расспрашивать его никто не решался.

— Если о нем кто-нибудь что и знает, — сказала мне пожилая женщина, активнее других соседей принимавшая участие в разговоре, — так это Витя Георгиевский.

Учитель музыки Виктор Семенович Георгиевский, в прошлом коллега и товарищ Модеста Ивановича, жил ниже этажом вместе с сыном, невесткой и двумя близнецами-внуками. Он действительно много знал о Поладьеве. До войны они очень дружили, довольно часто встречались и после возвращения Модеста Ивановича с фронта. Но прежняя близость исчезла, так как известие о гибели дочери и внучки совершенно сломило Поладьева.

Модест Иванович как будто потерял всякий интерес к жизни, почти перестал общаться со старыми друзьями. Георгиевский не знал подробностей смерти Елены и внучки Модеста, только один раз Поладьев вскользь сказал ему, что они погибли в Ленинграде и он даже не знает, где они похоронены. Сказав это чуть ли не скороговоркой, он тут же перевел разговор на другую тему, и Георгиевский не стал травить ему душу расспросами.

Виктор Семенович рассказал еще, что сразу после войны к Поладьеву приезжал его зять — офицер, и они сильно поссорились, так как потрясенный горем старик обвинил зятя в том, что тот не сумел своевременно эвакуировать из Ленинграда жену и дочь. По словам Георгиевского, до войны зять учился в какой-то военной академии и был кадровым военнослужащим.

В архиве РЖУ я долго перебирал пожелтевшие от времени домовые книги конца тридцатых — начала сороковых годов. Только к середине второго дня мне удалось установить, что Иванов Юрий Георгиевич, двадцатого года рождения, действительно был прописан и проживал в Ленинграде в одной квартире с женой, тестем и дочкой и выбыл в действующую армию. Там же я вычитал, что Поладьев Модест Иванович ушел в народное ополчение в августе 1941 года, а дочь его Елена и внучка Нина были эвакуированы... В этом месте лист был оборван, дата эвакуации осталась мне неизвестной, а ведь она могла стать для нас главной информацией.

Пока я бегал по Ленинграду в поисках Модестов Поладьевых, беседовал с Георгиевским, рылся в домовых книгах, я как-то реально не представлял себе, что по существу в своем розыске зашел в тупик. Но, сопоставив и проанализировав все полученные мной сведения, я понял, что, несмотря на некоторые достигнутые мной успехи, нахожусь от истины гораздо дальше, чем до приезда в Ленинград.

Я разыскивал родителей девочки, эвакуированной в 1941 году из блокированного города. Факт эвакуации подтвердился записью в домовой книге. Но Георгиевский, со слов Модеста Поладьева, утверждал, что не только мать Нины, но и сама она никуда не эвакуировались по той причине, что обе погибли в Ленинграде.

Такое странное противоречие давало возможность выдвинуть бесконечное количество версий, но все они в равной степени были бы построены на песке. Так, например, в домовую книгу могла вкрасться ошибка, Георгиевский мог неправильно понять Поладьева, или Модесту Ивановичу сообщили неверные сведения, что порой случалось в неразберихе первых месяцев войны. Строго говоря, все эти версии при скрупулезном их рассмотрении не выдерживали никакой критики. Если бы дочь Поладьева была жива, она, наверное, нашла бы после войны своего отца. Не мог и Георгиевский неправильно понять Модеста Ивановича. Слишком все это было серьезно. Да и в жилконторе ошибаются не так уж часто. Но... факт оставался фактом: запись в домовой книге противоречила словам Георгиевского, и удовлетворительного объяснения этому мне найти не удалось.

Связавшись с Энском, я получил от Курилова указание продолжать розыск зятя Поладьева.

На мой запрос в Главный архив Министерства обороны через неделю пришел ответ, что полковник Иванов Юрий Георгиевич служит в Дальневосточном военном округе, а еще через два дня, когда я уже вернулся в Энск, мне позвонил по телефону сам полковник.

В его часть поступил запрос, и он хотел узнать, кому и зачем он понадобился. Расстояние в восемь тысяч километров все-таки сказывалось, искажало голоса и мешало нам разговаривать. Сначала Юрий Георгиевич никак не мог понять, что же я от него хочу, но постепенно мне удалось рассказать ему и про медальон, и про поезд, и про Сметанину, и про его дочь, которая не погибла, а все эти годы живет в Энске.

Услышав про Нину, Иванов так разволновался, что уже и я перестал его слышать и понимать. А вечером из телеграммы мы узнали, что он вылетает в Энск.

9

О том, что случилось после его приезда, я уже рассказывал вначале, и, честно говоря, повторяться мне не хочется. Думаю, что этого не захотел бы и любой другой на моем месте. Произошла страшная ошибка. Отец, уже, казалось, нашедший свою дочь, снова, во второй раз, потерял ее. Но если пожилой полковник, много выстрадавший и повидавший в жизни, умел как-то скрывать от всех свое горе, на Нину просто невозможно было смотреть.

В общем, для меня, наверно, лучшим выходом в этом положении было взять бюллетень и посидеть в одиночестве дома, тем более что я действительно себя очень плохо чувствовал. Когда Курилов на оперативном совещании рассказал всему отделу, как я «в силу своего легкомыслия, поверхностного, халатного отношения к исполнению служебного долга и т. д. и т. п. своими действиями, граничащими с нарушением социалистической законности, травмировал, нанес душевную рану заслуженному полковнику и совсем еще юной Нине», я ощутил труднопреодолимое желание выпрыгнуть в открытое окно, потому что все это было правдой.

Кроме того, Петр Севастьянович заявил, что я ввел таким образом в заблуждение представителей кинохроники и многочисленных зрителей. Наш начальник не проявил снисходительности и оценивая свою роль в этом деле, но мне от этого не стало легче. Закончил полковник свое выступление тем, что сообщил нам мнение руководства Управления милиции — позорное пятно, которое отныне несет на себе наш отдел, может быть смыто только одним путем — дочь полковника Иванова и родители Нины должны быть найдены в самое ближайшее время.

Я сидел на совещании, и мне казалось, что все смотрят на меня и что мои товарищи и сослуживцы осуждают и презирают меня. Конечно, я мог взять бюллетень, формально у меня были для этого все основания, с утра температура подскочила до тридцати восьми градусов, голова раскалывалась от боли. Видимо, ко всему я еще где-то простудился. И все-таки никакая температура не удержала бы меня в тот день дома. Как ни плохо было мне на совещании, одному было бы еще хуже.

Товарищи потом пытались утешить меня, утверждая, что Курилов сам сказал, что он не меньше меня виноват в случившемся, что он недостаточно внимательно изучил материалы и проверил факты, что он должен был предвидеть все это и что такое может случиться с каждым. Возможно, какая-то доля вины действительно лежала на нем, но только какое все это имело значение? В конце концов, моя вина не становилась меньше, даже разделенная на многих. Полковнику Иванову и Нине было плохо, очень плохо.

Со времени войны прошло много лет. Недаром говорят, что лучший лекарь — время. Иванов постепенно обретал покой. Его горе, не исчезнув совсем, загнанное вглубь, становилось понемногу не таким острым. И вдруг появляюсь я и даю ему не шанс, не надежду даже, а стопроцентную уверенность... Да что там говорить!

И ведь, приехав в Ленинград, я начал сомневаться, интуитивно почувствовал, что все обстоит не так гладко, как нам казалось в Энске. Но желание благополучно завершить сложное, запутанное дело, желание увидеть (и поскорее) счастливые лица Нины и ее отца и знать при этом, что чем-то они обязаны тебе, пересилили осторожность и благоразумие. Сомневаясь, я обязан был не доводить дело до их встречи, может быть, переслать полковнику сначала фотокарточку Нины, может быть, самому поехать к нему?! Но только не делать так, как сделал я.

Если позволительно делать подобные сравнения, мое состояние в те дни вряд ли было лучше, чем у Иванова и Нины.

И еще было очень обидно, что меня, наверно, уволят.

В тот же день, к концу работы, часа через два после совещания, я вошел в кабинет к Курилову, готовый к самому худшему. Доложив по форме, я попросил разрешения обратиться с рапортом. Петр Севастьянович сидел за столом в одной рубашке. Китель его висел на спинке стула. У него был очень усталый и огорченный вид. Я мог своими глазами убедиться, как он переживает все случившееся.

От старых сотрудников отдела я знал, что в прошлом Курилов работал в Уголовном розыске, и даже преступники в исправительно-трудовых колониях уважали его за справедливость. Я знал, что после инфаркта он был переведен в паспортный отдел, так как начальство надеялось, что эта работа будет для него и полегче и поспокойнее.

В такой момент не хотелось тревожить его, и я даже подумал, что, может быть, зря сейчас пришел сюда. Но ждать я не умел с детства. И я сказал Курилову:

— Я знаю, я непригоден для службы в милиции. Поэтому прошу, чтобы меня уволили по собственному желанию.

Петр Севастьянович, с трудом отвлекшись от своих мрачных мыслей, недружелюбно посмотрел на меня поверх очков, внимательно прочитал рапорт, еще раз посмотрел на меня, потом смял рапорт и бросил его в корзину.

— Мало того, что ты «непригоден для службы в милиции», — с еле уловимой насмешкой повторил он мои слова, — ты еще, оказывается, и непорядочный человек.