Трудный поиск: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Открыл совещание Петр Севастьянович. Сделав несколько предварительных, самых общих замечаний, он предоставил слово мне.

Я подробно рассказал обо всем, стараясь излагать факты, а не свои субъективные выводы и впечатления. Мне хотелось, чтобы присутствующие на основании конкретных сведений составили собственное мнение. Зачитал я акт экспертизы, из которого следовало, что на подоле платьица вышиты буквы Н. П. и что медальон не представляет особой ценности ни ювелирной, ни исторической, хотя вычеканен (по утверждению Реброва) где-то в Германии пятьдесят или сто лет назад. Зачитал я для порядка сведения о весе медальона, размере, содержании в нем золота и прочие технические подробности. Естественно, я не скрыл от них и того факта, что фамилия на крышке, выгравированная очень маленькими буквами, сильно поцарапана и повреждена. И хотя эксперт остановился все же на фамилии Поладьева, до конца он в этом не уверен. Ручаться он мог только за буквы П, Л, Д, Е и А.

— Я думаю, — горячо сказал Коля Сазонов, когда я закончил, — что нам еще повезло. Мы почти уверены, что Нина родилась в Ленинграде в сороковом или сорок первом году и что ее фамилия начинается на П.

— Если учесть, — возразила Вера Николаевна, — что в довоенном Ленинграде было около трех с половиной миллионов человек, то есть ежегодно рождалось около тридцати-сорока тысяч детей...

— Но половина из них мальчики, — не сдавался Коля.

— Допустим. Однако мы не знаем точно года рождения Нины. Значит, все эти пятизначные числа нужно умножить, как минимум, на два, а то и на три. И кроме того, у нас нет никаких данных, что Нина родилась в Ленинграде, а не, предположим, в Ленинградской области. Я уж не говорю о том, что до войны она могла быть привезена в Ленинград из любой области Советского Союза.

— Следовательно? — спросил я.

— Следовательно, поиски родителей Нины П. через загсы представляются мне невозможными, — заключила Вера Николаевна, — потому что для этого нам пришлось бы проверить, по самым скромным подсчетам, около шестидесяти тысяч человек.

— Но у нас есть еще дом и пустая квартира, в которой Нину нашла воспитательница, — не сдавался Коля Сазонов.

— История с квартирой только одна из версий, причем не главная, — сказал я. — Может быть к Нине она не имеет никакого отношения, тем более что противоречит основной версии — мать девочки отстала от поезда. Мало ли каких историй могла наслушаться старушка за долгое время в пути.

— К тому же дом без воспитательницы найти невозможно, — добавила Ганина. — И еще. Меня, например, очень смущает то, что буквы на крышке медальона сильно поцарапаны. Возможно, кто-то пытался уничтожить все следы фамилии. И мы не знаем, имеет ли девочка вообще какое-нибудь отношение к Поладьевым.

Железная логика Веры Николаевны могла сразить кого угодно. Приуныл даже Коля Сазонов! И тогда слово взял Петр Севастьянович Курилов.

Кое-кто считал полковника Курилова недостаточно творческим человеком, про него даже говорили, что чаще всего он «согласен» со своими сотрудниками. Не знаю мнения более ошибочного. Основным его принципом было развивать нашу самостоятельность и активность. Порой, будучи даже не вполне согласен с нашими предложениями, он предоставлял нам возможность самим, на собственном опыте убедиться в своих ошибках. Если, конечно, эти ошибки не были чреваты последствиями или серьезно не отражались на сроках выполнения задания. В этом случае он тоже не навязывал нам своего мнения, а высказывал его так тонко и тактично, в такой завуалированной форме, что тот, кому оно адресовалось, считал порой, что сам до него додумался.

Наверно, именно поэтому у некоторых не слишком проницательных людей сложилось о полковнике такое до обидного несправедливое мнение. Все это, впрочем, вовсе не значило, что у Петра Севастьяновича не было недостатков, но работать с ним было легко, и мы все его очень уважали и даже любили, что, согласитесь, не так уж часто случается во взаимоотношениях подчиненных со своими начальниками.

Итак, Курилов взял слово.

— Мне кажется, — сказал он, — не следует особенно преувеличивать наши трудности, как, впрочем, не стоит и не считаться с ними. Дело-то, конечно, не из легких. Пусть эксперт не уверен, что фамилия матери (или близкой родственницы) Нины действительно Поладьева, но в том, что она начинается на П, он да и мы с вами ведь не сомневаемся. Это подтверждают и буквы, вышитые на подоле платьица. Известны еще имя и отчество матери Нины, а это уже немало. Значит, первый путь — все-таки через загсы выявить всех девочек по фамилии Поладьева и близким ей по созвучию, родившихся в Ленинграде в течение 1940 или 1939 года. Кроме того, мы знаем, что девочку эвакуировали из Ленинграда в 1941 году, и знаем даже, при каких обстоятельствах нашли Нину. Значит, второй путь — определить, каким эшелоном вывезли Нину, найти тех людей, которые отправляли эшелон или встречали его где-нибудь в пути. Я согласен, наши версии не слишком документированы. Но на то они и версии. Вера Николаевна выразила сомнение в том, что Нина родилась в Ленинграде, а не, скажем, в Ленинградской области. Я могу пойти еще дальше. Что вообще указывает на связь девочки с Ленинградом? Рассказ железнодорожника. Он, конечно, ничего не перепутал, иначе он бы не ручался, но из его слов следует, что Нину сняли с ленинградского поезда. Но ведь девочка могла попасть в этот поезд не в Ленинграде, а где-нибудь вместе с матерью подсесть в него в пути. Царапины на крышке смущают и меня. Безусловно, предположение Веры Николаевны о том, что Нина к Поладьевым не имеет никакого отношения, может быть и справедливо, но... Я могу предложить вашему вниманию еще с десяток вариантов, и если мы с самого начала будем во всем сомневаться, мы далеко не уедем. В каждую очередную версию во время работы над ней надо верить так, как будто она единственная. Только так мы сможем добиться успеха.

Выступление Курилова оказало на всех нас прямо-таки магнетизирующее действие. Заулыбалась даже строгая и сдержанная Вера Николаевна. Что же касается Коли Сазонова, то он ликовал. И опять нам казалось, что Петр Севастьянович ничего особенного не сказал, что все это мы знали сами и главная его заслуга в точных и уверенных формулировках. Что же касается некоторых деталей, то я даже кое в чем не был согласен с нашим начальником.

— Я думаю, — сказал я, — начинать надо не с Нины Поладьевой, то есть не с загса, а с Поладьевой-матери или даже Поладьева-деда, то есть с адресного бюро.

Все присутствующие охотно согласились со мной, а Петр Севастьянович предложил мне, не откладывая дела в долгий ящик, идти оформлять командировку в Ленинград.

— Кстати, — сказал Курилов, когда мы остались с ним одни. — У тебя есть еще одно важное дело. Постарайся убедить Нину вернуться к Крамаренко. Она должна понять, что очень несправедлива к ним, они страдают от такого ее поведения, корят себя, хотя, как ты понимаешь, ни в чем перед ней не виноваты.

— Это уже сделано, — ответил я, — и мне совсем не пришлось уговаривать Нину. Как только она узнала, что Крамаренко не сердятся на нее, она сразу же помчалась домой. Потом я еще раз увиделся с ней, и она сказала мне, что все в порядке.

8

Начальник Ленинградского адресного бюро сам прошел со мной в зал, где стояли большие барабаны с сотнями тысяч карточек на всех прописанных в Ленинграде и Ленинградской области. У барабанов сидели девушки и давали справки по непрерывно звонившим телефонам.

Поладьевых в Ленинграде было двести, Модестов Поладьевых, как ни странно, тоже оказалось не так уж мало — сорок три человека. На каждого из них была заведена карточка, несколько карточек были перечеркнуты красной чертой — это означало, что те, на кого они были заведены, недавно умерли.

Итак, мне предстояло обойти сорок три квартиры в разных концах города, познакомиться с сорока тремя Поладьевыми. На первый взгляд дело нехитрое, и уж, во всяком случае, не творческое, ходи себе да ходи, пока не набредешь на нужного человека... Но это только на первый взгляд.

Среди Модестов Поладьевых были самые разные люди. Был инженер Поладьев, был художник Поладьев, был Поладьев — вахтер шахматного клуба. Я очень удивлялся, что эта фамилия, которая и мне, и Курилову казалась такой редкой, имела своих представителей чуть ли не во всех профессиях.

Нелегкое это было дело. Я не слишком хорошо знал город, хотя и бывал уже в нем несколько раз. Но, пожалуй, это было не самым главным. Конечно, я разыскивал не вора и не убийцу, и мне не нужно было придумывать каждый раз новый предлог для беседы с очередным Модестом Поладьевым, но зато я часто приезжал впустую. То Поладьева еще не было дома, то его уже не было дома, то он был в отпуске, то в командировке. И тогда приходилось приезжать во второй, в третий раз или, на худой конец, разговаривать с соседями. Некоторые Поладьевы понимали все с полуслова, но встречались и такие, которым приходилось объяснять цель моего прихода по полчаса.

Постепенно число интересующих меня Поладьевых уменьшалось, но на всю эту черновую, можно сказать бесполезную, работу ушел месяц. Впрочем, если бы я догадался начать с другого конца списка, я достиг бы цели уже через несколько дней, ибо тот Модест Поладьев, который был мне нужен, числился в моем списке сорок первым.

Модест Иванович Поладьев, тот самый, которого я искал, умер год назад.

Жилконтора дома, где он проживал около двадцати лет, находилась в старом трехэтажном особняке на Петроградской стороне. Полистав домовую книгу, я без труда обнаружил, что до своего замужества вместе с ним жила его дочь, которую звали Елена Модестовна.