Вышло, что «вор у вора дубинку украл».
Шайка черномазых была многочисленна, хорошо организована и опытна.
Помощи они, конечно, просили для того только, чтобы привлечь «Весталку» к себе, и провели старого Джона.
Урвич слышал, как затихла свалка, затем послышался говор на незнакомом ему гортанном языке.
На том же языке раздалась команда.
Говор стих, и Урвич уловил у себя за спиной отзвуки молчаливой возни, изредка прерываемой только распоряжениями командира; смысл всего, однако, оставался Урвичу неясен.
Но по странному, уже знакомому ему, слышанному плеску воды за бортом, раздававшемуся, когда бухало тело Нокса, Урвич понял, что совершается за его спиной.
Буханье раздалось четыре раза, потом через некоторый промежуток — пятый.
Для Урвича не было сомнения, что это выкинули четырёх матросов, но он не знал, кто был пятый: раненый ли, лежавший в матросской каюте, или сам старый Джон.
До сих пор на Урвича не обращали внимания и оставляли его привязанным к мачте, хотя черномазые сновали по всей шхуне и хозяйничали на ней.
Когда покончили с экипажем, подошли к нему и развязали его.
Его взяли за руки, накинули на него какую-то хламиду и повели к начальнику.
Начальник сидел на шканцах в соломенном кресле; перед ним стоял связанный старый Джон.
«Значит, пятый был раненый!» — сообразил Урвич.
— Кто этот человек? — спросил про Урвича начальник.
— Хозяин этой шхуны! — ответил старый Джон.
— Хозяин? — протянул начальник (он говорил по-английски с сильным австралийским акцентом, но всё-таки говорил так, что его можно было понять). — Хозяин? — повторил он ещё раз. — Разве у вас хозяев привязывают к мачтам?! Кто тебя велел привязать? — обратился он к Урвичу.
Урвич смело глянул на него и показал на старого Джона.
— Это сделал ты? — продолжал начальник, оглядев Джона. — Значит, ты распоряжался здесь и хозяйничал. Ну, если у вас хозяев привязывают к мачте, а он хозяйничал здесь, так привяжите его самого!
Дисциплина у этих черномазых была образцовая, и едва начальник отдал свой приказ, старого Джона потащили к грот-мачте и прикрутили к ней спиной, крепко обмотав верёвками.
— А за этого, — сказал начальник, указав на Урвича, — вы отвечаете мне!
И двое людей взяли Урвича и отвели его на бак.
С ним случилось то, что часто бывает в жизни с нами, когда мы не знаем и не можем знать, что для нас дурно, что хорошо.
То, что Урвича привязали к мачте, было для него, разумеется, ужасно и грозило ему гибелью, но вместо угрозы именно это-то и спасло его, потому что, не будь он привязан, по всей вероятности, его бы сочли за товарища матросов и поступили бы с ним так же, как поступили с ними.
XXVI
От дранья плетьми и дранья, быть может, насмерть Урвич был спасён неожиданно происшедшими событиями, но что ожидало его теперь после спасения?
Трудно было предположить, что австралийский пират, хотя он и обошёлся довольно милостиво с Урвичем, окажется романтическим итальянским разбойником, карающим зло и награждающим добродетель.
Хотя Урвич считал себя ни в чём не повинным и, конечно, не смутился бы, если бы попал на какого-нибудь Ринальдо, но тут выходило положение несколько другое…
Тем не менее, первое, что ощутил Урвич, была радость возвращённой жизни. Надолго ли? Конечно, об этом можно было раздумывать, как и о том, что предстояло впереди, но, во всяком случае, теперь было лучше, чем висеть привязанным на мачте в ожидании плетей.