Старый Джон, одетый в праздничный костюм Нокса, очевидно, вступил во владение вещами шкипера; он оглядел Урвича и, рассмеявшись, сказал:
— Хозяин! Хорош хозяин шхуны, нечего сказать… Да такое судно, как «Весталка», не по рылу тебе, мальчишка… Ну, так вот, я взял его себе, и в моих руках быть ему куда приличнее… А ты слушай меня внимательно. Твой приятель мистер Нокс пошёл нынче ночью командовать рыбкой на морской глубине, а ты остался в живых только благодаря своему искусству готовить кушанья, чего я, по правде сказать, совсем не умею. Так вот, каждому своё. Мне твоя шхуна, которой ты управлять не умеешь, а тебе мой камбуз, где ты распоряжаешься отлично. Ты нам сегодня сделаешь макароны и хороший кусок солонины. Мы тоже любим поесть хорошо. И имей в виду ещё вот что: первое неповиновение — двадцать ударов линком, а по второму — прямо за борт без всяких разговоров в гости к мистеру Ноксу… Ну, а теперь марш на своё место!
Он говорил, держа руки в карманах и расставив по-морскому ноги. С последними словами он повернулся спиной и пошёл по направлению к юту, как будто и не сомневался, что его приказание будет исполнено без возражения.
Урвич не возразил.
Он был готов к тому, что сказал старый Джон, и знал уже вполне определённо, что станет он делать и как ему быть.
Он пошёл в камбуз; руки и ноги, затёкшие от верёвок в течение ночи, плохо повиновались и болели у него… Он сделал над собою усилие и пошёл.
— Эй, мальчишка! — окликнул его один из матросов, рост и сложение которого подходили к внешности Урвича. — Поменяемся-ка, брат, с тобою платьем, тебе в камбузе и в моём хорошо будет, а мне тоже пощеголять лестно.
Хохот остальной компании явился как бы одобрением словам матроса.
Урвич безропотно отдал свою одежду, а сам надел рваные, грязные панталоны и куртку матроса.
Переодеваясь, он увидел, что всё тело у него в синяках. С ним не очень-то церемонились, когда связывали ночью.
В камбузе нашёл он небольшой нож в кожаных ножнах, отточил его и спрятал в карман.
Он принялся готовить обед, и пока был занят им, его не тревожили, и никто его не трогал.
После обеда его заставили мыть палубу и отскоблить кровяные пятна на ней.
Умерший Билли-Том был, вероятно, уже выброшен за борт; по крайней мере, Урвич не видел его на шхуне.
Двум раненым, лежавшим в матросской каюте, он носил есть и нашёл их очень слабыми.
К вечеру один из них умер.
Таким образом, на шхуне оставалось всего четыре человека, кроме Джона.
Умершего, когда убедились, что он покончил с земными счётами, без всяких церемоний спустили за борт, привязав ему тяжесть к ногам.
Происшествие это всё-таки произвело некоторое впечатление.
Среди четырёх матросов произошло как бы волнение, они были возбуждены событием прошлой ночи и смертью двух товарищей.
Урвичу пришлось быть свидетелем неприятной сцены.
Матросы узнали, вероятно, вчера ещё ночью о существовании кладовой за кают-компанией и о запасе рома.
Они потребовали от Джона, чтобы он дал им несколько бутылок.
Джон в шкиперском одеянии вышел к ним и, расставив ноги, засунул руки в карманы.
— Рому не дам! — коротко заявил он.
— Мы требуем! — в один голос крикнули четыре человека.
Джон поднял голову:
— Что-о!..
— Мы требуем рому! — повторили опять.
— Я сказал — не дам. Вы перепьётесь, а что будет со шхуной?