— Чем же он ещё провинился?
Урвич уже успел примириться со шкипером и относился к нему гораздо добродушнее, чем в Сингапуре, объясняя нелюбовь Нокса к Джону странностью, которая позволительна старому человеку, каким был шкипер.
Сначала, увидев нахмуренное лицо Нокса, он было думал, что действительно случилось что-нибудь серьёзное, но когда узнал, что дело идёт опять о Джоне, успокоился и рассмеялся.
— Вы не смейтесь, — остановил его Нокс, — я вам говорю, что может беда быть.
— Даже беда! Я думаю, вы слишком мрачно смотрите на будущее. Погода нам благоприятна, шхуна крепка, запасов много, чего же нам бояться?
— Того, что на самой шхуне.
— Бросьте говорить загадками.
У Урвича вдруг промелькнуло: а не страдает ли бедный шкипер манией преследования?
— Кого ж нам бояться на шхуне? — добавил он.
— Команды.
— Как, всей команды?
— Их восемь человек — не так много, чтобы сговориться, и вполне достаточно, чтобы справиться с нами двумя.
«Так и есть, — подумал Урвич, — мания преследования».
— Но с какой же стати им справляться с нами?
— Чтобы завладеть шхуной.
— Это мне кажется невероятным.
— Почему? Обстоятельства благоприятствуют им. Мы идём в мало или, лучше сказать, в совсем не посещаемых местах. На постороннюю помощь рассчитывать нельзя. Они могут сделать с нами, что угодно — никто не узнает.
Холодный, рассудительный тон, которым говорил Нокс, начал действовать на Урвича.
— Какие же вы имеете доказательства справедливости вашего подозрения? — спросил он.
— К сожалению, очень веские.
— Неужели?
— Да, все эти восемь человек, нанятых вашим другом французом, составляют одну шайку… А кок, этот старый Джон, за которого вы заступались — их коновод, или предводитель.
— Не может быть! Из чего вы заключаете это?
— Мне этот кок сразу не понравился, но я не имел никакой причины обвинить его в чём-нибудь. И в команде всё обстояло благополучно, пока мы шли до Сиднея. Потом стал я замечать, что когда они разговаривают между собою, у них прорываются словечки особого жаргона, который свойствен разбойникам на море… Вчера и третьего дня мы шли, не имея встречных, и они поняли, что мы забрались туда, где суда не ходят, и осмелели. Вчера я случайно услыхал, как старый Джон начальнически прикрикнул на одного из матросов, что не забудет ему «прошлого года»; матрос смутился, а остальные присмирели, как будто все они отлично знали, чем проштрафился виновный в прошлом году… Отсюда ясно, что все они не в первый раз встречались на нашей шхуне, то есть давно уже составляют шайку, хотя и пришли наниматься к вашему другу порознь.
— Я тоже заметил, — сказал Урвич, начиная уже сдаваться на доводы шкипера, — что старый Джон сильно изменился сегодня… Только я это объяснил себе просто, что он не здоров.
— Ну, вот видите… Я сегодня внимательно следил, заговаривал с командой, прислушивался и вполне убедился, что у них уже решено всё. Это можно было заключить по манере их держаться со мною.
— Надо быть осторожными. Вот всё, что мы можем сделать. Может быть, вернуться назад в Сидней и взять там другую команду?
— Это не поможет. До Сиднея мы пойдём опять двое суток в водной пустыне, они сообразят, что мы возвращаемся, и всё равно будет что будет. У вас есть пистолеты?
— У меня револьвер. На шесть зарядов.
— У меня два пистолета, старые, но сослужат свою службу; итого у нас восемь пуль, которые мы можем выпустить почти сразу. Их же восемь человек. Мы ещё не в отчаянном положении. Только нужно быть осторожными. Вся беда в том, — продолжал Нокс, — что не я выбирал людей на шхуну. Я бы никогда не взял с собой такую компанию. Подобный случай был с одним моим приятелем. Только, к счастью, он отделался благополучно. А для этих молодчиков такое судно, как «Весталка», лакомый кусок…