Смеркалось, когда они вышли из кафе, и девушки в клетушках реагировали на Нэнси более агрессивно, чем на Дитера. Некоторые из них задирали свои юбки и делали непристойные жесты, некоторые бросали в нее мусор, а то вдруг ее окружали группы мужчин, и Дитер словно нехотя отгонял их. Казалось, он находил такое внимание к ней забавным; и чем более вульгарно оно проявлялось, тем более это забавляло Дитера.
Нэнси была слишком ошеломлена, чтобы спросить его о причине такого поведения, однако (опустившись поглубже в ванну доктора Даруваллы) она подумала, что в конце концов сама отказалась от привычки задавать ему вопросы. Держа перед собой дилдо, она погрузила его в воду, а поскольку искусственный член не был заново залеплен воском, то на стыке показались пузырьки. Боясь, как бы не намокли дойчмарки, она вынула из воды эту штуковину и вспомнила о саперной лопатке в своем рюкзаке – ее стук об пол и слышал доктор.
Дитер купил ее в Бомбее в военном магазине вещей, списанных с армейских складов. Шанцевый инструмент был оливково-серого цвета; в снаряженном виде он представлял собой лопату с коротким, двухфутовым черенком, который складывался благодаря шарниру, а лезвие лопаты можно было повернуть под прямым углом к черенку – тогда она превращалась в мотыгу. Если бы Дитер был жив, он первым согласился бы, что этот инструмент также может быть успешно использован в качестве томагавка. Он сказал Нэнси, что лопатка может пригодиться в Гоа для защиты от дакойтов, то бишь бандитов, иногда охотившихся там на хиппи, а еще чтобы можно было отрыть походный туалет. Теперь же Нэнси лишь грустно улыбнулась, подумав о дополнительных возможностях инструмента. Да, он вполне подошел для рытья могилы Дитеру.
Она закрыла глаза и опустилась глубже в ванну, все еще помня вкус сладкого, исходящего паром чая, который им подавали в «Олимпии», а также его сдержанно-горьковатое послевкусие. С закрытыми глазами в теплых объятиях воды она вспоминала, как менялось выражение ее лица в облезлых зеркалах кафе. От чая у нее стало легко в голове. Повсюду вокруг них пол был заляпан красными плевками от неведомого ей бетеля, который все жевали, и ни песни из индийских кинофильмов, ни каввали[62] из музыкального автомата в «Олимпии» не подготовили ее к какофонии, которая обрушилась на нее на Фолкленд-роуд. За Нэнси увязался пьяный мужчина и хватал ее за волосы, пока Дитер не свалил его ударом кулака, пнув вдобавок.
– Лучшие бордели находятся в комнатах над клетушками, – с видом знатока сказал ей Дитер.
Мальчик с полным воды козьим бурдюком наткнулся на нее; она была уверена, что он хотел наступить ей на ногу. Кто-то ущипнул ее за грудь, но она не видела кто – мужчина, женщина или подросток.
Дитер потащил ее в табачную лавку, где также продавались канцелярские товары, серебряные безделушки и небольшие трубки для курения марихуаны.
– О, кто пришел – сам человек-ганджа[63], мистер Гашиш! – приветствовал Дитера хозяин лавки. Он радостно улыбнулся Нэнси, указывая на Дитера, и добавил одобрительно: – Он настоящий мистер Гашиш – самый лучший курильщик ганджи!
Нэнси крутила в руке необычную шариковую ручку – из настоящего серебра; по всей ее длине шла надпись «Сделано в Индии». В нижней части было написано «Сделано в», в верхней было слово «Индии»; ручка не закрывалась, если слова обеих частей не совпадали полностью. Она подумала, что здесь какая-то глупая ошибка. Кроме того, слова располагались неправильно: они читались как «Индии сделано в»; причем если ты собирался писать этой ручкой, то надпись «Сделано в» оказывалась перевернутой вверх ногами.
– Самое лучшее качество, – сказал ей хозяин лавки. – Сделано в Англии!
– Тут надпись, что сделано в Индии, – сказала Нэнси.
– Да, они делают и в Индии! – согласился хозяин.
– Ах ты, наглый врун, – сказал ему Дитер, но купил Нэнси эту ручку.
Нэнси подумала, что хорошо бы куда-нибудь зайти, где попрохладней, и написать открытки. В Айову – там удивятся, узнав, где она. Но в то же время она подумала: они никогда больше не услышат обо мне. Бомбей и ужасал, и возбуждал ее; он был настолько чужим и вроде как не признающим никаких законов, что казалось, здесь она, Нэнси, может быть кем угодно, кем только душа пожелает. Здесь можно было начать как с чистого листа, к чему она и стремилась, и где-то в ее подсознании настойчиво и неизменно жила необоримая жажда чистоты, которую для Нэнси столь притягательно воплощал инспектор Пател.
Чрезмерно драматизируя ситуацию, как многие оступившиеся молодые женщины, Нэнси считала, что перед ней оставались только две дороги: или продолжать катиться вниз, пока ей не станет безразлично собственное падение, или же она сознательно обратится к таким общественно значимым актам самопожертвования, что снова обретет свою невинность и все искупит. В мире, в котором она оказалась, были только эти два выбора: остаться с Дитером или идти к инспектору Пателу. Но что она может дать Виджаю Пателу? Нэнси боялась, что этому правильному полицейскому ничего от нее не надо.
Позже, в дверях борделя трансвеститов, перед ними так нагло и неожиданно обнажил себя хиджра, что Нэнси не успела отвести взгляд. Даже Дитер был вынужден признать, что от пениса там ничего не осталось. Насчет оставшегося у Нэнси были сомнения, а Дитер пришел к выводу, что Рахул, возможно, принадлежал к одному из таких, как он выразился, «радикальных евнухов».
Вопросы Дитера о Рахуле были встречены угрюмо, если не враждебно. Единственный хиджра, который позволил им войти внутрь своей клетушки, был суетливым трансвеститом средних лет, он сидел перед зеркалом, выказывая все большее разочарование по поводу своего парика. В той же маленькой комнате младший хиджра кормил водянисто-серым молоком из детской бутылочки с соской новорожденного козленка.
Младший сказал о Рахуле только то, что «он не такой, как мы». Старший сказал только то, что Рахул уехал в Гоа. Никто из них не собирался обсуждать прозвище Рахула. Услышав слово «милашка», тот, кто кормил козленка, резко вытащил соску из его пасти; та чпокнула, и козленок заблеял от удивления. Младший хиджра указал детской бутылочкой на Нэнси и сделал похабный жест. Нэнси восприняла это в том смысле, что она не такая милашка, как Рахул. Она с облегчением отметила, что Дитер не склонен драться по этому поводу, хотя он явно разозлился; рыцарства по отношению к ней в нем было маловато, но пусть хоть такая реакция, чем никакой.
Уже на улице, чтобы заверить Дитера, что она философски относится к оскорблению, к непотребному сравнению с Рахулом, Нэнси высказалась в духе того, что, дескать, живи и жить давай другим.
– Ну, не очень-то приятные люди, – заметила она, – но приятно, как они заботятся о козленке. – Она надеялась, что это прозвучало толерантно.
– Не будь дурой, – сказал Дитер. – Одни трахают девок, другие трахают евнухов в юбках, остальные трахают коз.
Эти ужасные слова снова разбередили ее; она знала, что обманула себя, если посчитала, что ее падение остановилось.
В Каматипуре были и другие бордели. В одном из них, по эту сторону лабиринта маленьких комнат, на веревочной кровати с плетеными спинками сидела скрестив ноги толстая женщина в пурпурном сари; то ли женщина, то ли кровать слегка покачивалась. Это была хозяйка более дорогих проституток, чем те, которых можно было встретить на Фолкленд-роуд или Грант-роуд. Дитер, естественно, не сказал Нэнси, что это был тот самый бордель, где он трахал тринадцатилетнюю девочку всего лишь за пять рупий, потому что они должны были делать это стоя.
Нэнси показалось, что Дитер знает огромную хозяйку, но она не могла понять их разговор; две проститутки, что посмелее, вышли в зал, чтобы поближе рассмотреть Нэнси.
Третья – девочка двенадцати-тринадцати лет – была особенно любопытной; она запомнила Дитера по предыдущей ночи. Нэнси увидела синюю татуировку на ее плече, о которой Дитер позже сказал, что это имя проститутки. А Нэнси было любопытно, что значат другие узоры тату на ее теле – декоративны они или являются символикой принадлежности к какой-то религиозной касте. Ее бинди – нанесенная на лоб точка цвета шафрана – была обведена золотой каймой, в левой ноздре девочки блестело золотое кольцо.
Девочка бесцеремонно разглядывала Нэнси, так что той пришлось отвернуться, – а Дитер все еще разговаривал с хозяйкой. Их разговор шел уже на повышенных тонах; Дитера сердила полная неопределенность – все, что касалось Рахула, было крайне туманно.
– Вы ехать Гоа, – советовала толстая хозяйка. – Вы там говорить, что искать его. Тогда он находить вас.
Нэнси могла бы ей сказать, что Дитер предпочитал больший контроль над ситуацией.
Она также знала, что будет дальше. Вернувшись в гостиницу «Си грин», Дитер был сексуально взвинчен – так подчас на него действовал гнев. Сначала он заставил Нэнси мастурбировать; затем он довольно грубо обработал ее с помощью дилдо. Ее удивило, что она почти не возбудилась. Но и после Дитер все еще был зол. Пока они ждали ночной автобус в Гоа, Нэнси начала обдумывать, сможет ли она уйти от него. Страна была столь пугающей, что было трудно представить, как бросить его, если не найдется кто-то другой.
В автобусе они увидели юную американку, к которой приставали несколько индийцев. Нэнси взорвалась:
[62] Каввали – исполнение суфийской поэзии под музыку.
[63] Ганджа – марихуана (листья конопли).