Она была слишком под кайфом, чтобы спросить, где он был в два или три часа ночи, и он не стал говорить ей, что отправился в бордель в Каматипуре. Он купил травку у хозяйки и там же трахнул тринадцатилетнюю проститутку всего за пять рупий. Ему сказали, что она единственная девочка без клиента, и Дитер трахал ее стоя в каком-то зале, потому что все койки во всех кабинках были заняты, – во всяком случае, так сказала хозяйка.
После того как Дитер и Нэнси выкурили косяк, он уговорил ее помастурбировать; ей показалось, что это заняло много времени, и она не могла вспомнить, когда он вставал, чтобы сходить за дилдо. Позже, когда он заснул, она, лежа без сна, подумала о тысячах дойчмарок внутри предмета, который побывал у нее внутри. Она решила не говорить Дитеру ни об убитом юноше, ни об инспекторе Пателе. Нэнси встала с кровати и убедилась, что визитка инспектора надежно спрятана в ее одежде. Она не легла обратно в постель; она стояла на балконе, когда с рассветом стали появляться первые попрошайки. Спустя какое-то время внизу заняли свои места те же самые уличные дети-акробаты – как будто написанные дневным светом, – включая хромого мальчика с его объемистым костылем. Он помахал ей рукой. Было так рано, что он побоялся говорить громко, но Нэнси отчетливо его расслышала.
– Эй, леди!
На глаза у нее навернулись слезы. Она вернулась в комнату и посмотрела на спящего Дитера. Снова подумала о тысячах дойчмарок; ей хотелось выбросить их из окна этим детям, но страшно было представить, что началось бы там внизу. Она пошла в ванную и попыталась развинтить дилдо, чтобы подсчитать, сколько внутри осталось банкнот, но Дитер слишком крепко закрутил эту штуку. Вероятно, это было сделано преднамеренно, как она поняла; наконец она начала чему-то учиться.
Нэнси покопалась в его одежде, разыскивая пояс с деньгами – ей хотелось посчитать, сколько там марок, – но не могла найти его. Она подняла простыню и увидела, что Дитер спит голым, однако на нем был пояс с деньгами. Ее беспокоило, что она не могла вспомнить ни как она заснула, ни как Дитер вылезал из постели, чтобы нацепить этот пояс. Мне следует быть более осторожной, подумала Нэнси. Интересно, до какой степени Дитер готов использовать ее; ей не нравилось, что у нее возникло нездоровое любопытство насчет того, как далеко Дитер может зайти.
Что на Нэнси действовало успокаивающе, так это мысли об инспекторе Пателе. Ей было приятно думать, что она сможет обратиться к нему, если понадобится, если она действительно попадет в беду. Хотя утро было очень ярким, Нэнси не стала опускать шторы; в свете дня ей было легче себе представлять, что уход от Дитера – это лишь вопрос точно выбранного момента. И если все сложится хуже некуда, подумала Нэнси, я просто подниму трубку телефона и попрошу позвать Виджая Патела – полицейского инспектора из отдела Колаба.
Но Нэнси никогда прежде не бывала на Востоке. Она не сознавала, куда она попала. Она не имела об этом ни малейшего представления.
12
Крысы
Четыре ванны
Доктора Даруваллу колотило от страха. Он сидел в своей спальне, в Бомбее, в объятиях Джулии, подавленный неразрешимостью большинства телефонных сообщений: тут и жалобы раздраженного Ранджита на жену карлика, и надежды Дипы на то, что доктор поможет девочке-проститутке, из которой можно сделать «женщину-змею», и страх Вайнода перед собаками с первого этажа, и ужас отца Сесила, что ни один из иезуитов в Святом Игнатии не знает точно, когда прибывает близнец Дхара, и алчное желание режиссера Балраджа Гупты выпустить новый фильм об Инспекторе Дхаре в самый разгар убийств, вдохновленных предыдущей лентой о нем. А еще этот узнаваемый голос женщины, которая пыталась говорить как мужчина и каждый раз смаковала подробности взрыва автомобиля со старым Лоуджи; это сообщение было довольно решительным, разве что воспринималось оно не так остро из-за частого повторения. И в официальном тоне детектива Патела по поводу новостей, которые надобно обсудить лично с доктором, не прозвучало ничего «неразрешимого»; хотя доктор Дарувалла не мог знать, что означают эти новости, заместитель комиссара, казалось, уже сделал свои выводы. Но все это давило на Фарруха гораздо слабее, чем воспоминание о крупной блондинке с больной ногой.
– Liebchen, – шепнула мужу Джулия, – мы не должны оставлять Джона Д. одного. Займись этой хиппи в другой раз.
Чтобы вывести его из транса и дать почувствовать, как она его любит, Джулия прижала к себе Фарруха. Она просто обняла его где-то в нижней части его грудной клетки или чуть выше его маленького пивного животика. Ее удивило, что муж поморщился от боли. Резкий прострел в боку – должно быть, ребро – мгновенно напомнил доктору Дарувалле о столкновении со второй миссис Догар в фойе клуба «Дакворт». И Фаррух рассказал эту историю – о том, что тело вульгарной женщины оказалось таким же твердым, как каменная стена.
– Но ты сказал, что упал, – заметила Джулия. – Полагаю, что ты просто ушибся о каменный пол.
– Нет! Это все та чертова женщина – она как скала! – сказал доктор Дарувалла. – Мистер Догар тоже свалился! А эта лошадь осталась стоять.
– Ну, она, должно быть, помешана на фитнесе, – ответила Джулия.
– Она штангистка! – сказал Фаррух.
Потом он вспомнил, что вторая миссис Догар напомнила ему кого-то – определенно какую-то давнюю кинозвезду. Он подумал, что когда-нибудь вечерком на одной из видеокассет он найдет, кто это; в Бомбее и в Торонто у него было столько кассет с записями старых фильмов, что ему было трудно вспомнить, как же он жил до видеомагнитофона.
Фаррух вздохнул, и его больное ребро ответило маленьким выстрелом боли.
– Дай я тебе вотру немного линимента, Liebchen, – сказала Джулия.
– Линимент – это для мышц. А она мне ребро повредила, – пожаловался доктор.
Хотя Джулия по-прежнему придерживалась версии, что причиной боли у ее мужа был каменный пол, она решила пошутить.
– Так что тебя ударило – плечо миссис Догар или ее локоть? – спросила она.
– Ты думаешь, это смешно, – ответил Фаррух, – но клянусь, что я воткнулся прямо ей в грудь.
– Тогда ничего удивительного, что она сделала тебе больно, Liebchen, – ответила Джулия. По мнению Джулии, грудь второй миссис Догар не стоила того, чтобы говорить о ней.
Доктор Дарувалла почувствовал, что его жена нервничает по поводу Джона Д., но не потому, что Инспектора Дхара оставили одного, а потому, что дорогого мальчика не предупредили о предстоящем прибытии его близнеца. Но даже эта дилемма показалась доктору тривиальной – такой же несущественной, как грудь второй миссис Догар, – по сравнению с крупной блондинкой в ванной комнате в отеле «Бардез». Двадцать лет не могли умалить последствий того, что случилось там с доктором Даруваллой, – это изменило его больше, чем что-либо иное за всю его жизнь, и давняя память о пережитом не испарилась, хотя он больше никогда не возвращался в Гоа. Из-за тяжких ассоциаций все остальные пляжные курорты перестали для него существовать.
По выражению лица своего мужа Джулия догадалась, о чем он думает. Она видела, как далеко он сейчас, и она точно знала, где именно он. Ей хотелось предупредить Джона Д., что доктор вот-вот присоединится к ним, но отойти от мужа в данный момент было бы бессердечно, и она посчитала своим долгом остаться рядом. Ее подмывало сказать ему, что всему виной его собственное любопытство, но это было бы не совсем справедливо, и она продолжала молчать. Ее собственные воспоминания были на удивление яркими, хотя и лишены тех подробностей, которые так терзали доктора. Она все еще видела Фарруха на балконе отеля «Бардез», где он был беспокоен и надоедлив, как маленький мальчик.
– Долго же эта хиппи принимает ванну! – сказал жене доктор.
– Судя по ее виду, быстро у нее не получится, Liebchen, – сказала ему Джулия.
Фаррух подтянул рюкзак хиппи поближе и заглянул внутрь, поскольку он был полуоткрыт.
– Не трогай ее вещи! – крикнула Джулия.